Глава 12. Не рискнешь – не выиграешь

После шестнадцати лет пестования Мерлина мне уже запросто можно было присваивать докторскую степень по тревожности. Если бы мне хотелось заняться чем-нибудь ногтегрызным, я прыгала бы через Большой Каньон на мотоцикле, ныряла с акулами, переплывала Ла-Манш на надувном матрасе или устроилась топ-менеджером в «Бритиш Петролеум». Пытаться одолеть Мерлинову болезнь в одиночку все равно что резать Чингисхана листом бумаги.

Более всего меня беспокоили нескончаемые ограбления. Мерлин остался в выпускном классе на второй год. В первую же неделю сентября его избили в школьном автобусе – из-за полутора фунтов. По дороге в кино его ограбили, угрожая ножом, – на пятнадцать фунтов и айпод. На пути в Британский музей на автобусной остановке его прижала в углу целая шайка и издевалась над ним, поднося горящую зажигалку к подбородку и снимая все это на телефоны. Для Мерлина выход из дома был так же опасен, как для Скотта – вылазка с антарктической базы. Его доставали настолько регулярно, что Арчи стал оценивать масштабы каждого следующего нападения по десятибалльной шкале. И выдавать дополнительных денег. «Беги, малыш. Вот тебе на автобус, а вот еще чуть-чуть – на хулиганов». Он к тому же принялся учить Мерлина кикбоксингу и кое-каким методам самообороны. «Но поросячий визг и изматывание противника бегом тоже сгодятся, – хмыкал он. – Вот мой девиз, малец: поступай с ними так же… и сматывайся!»

Мама меж тем помогала бездомным детишкам в Перу, готовясь к восхождению на Мачу-Пикчу по инкской тропе, поэтому особого выбора у меня не было – только доверить Арчи приглядывать за Мерлином после школы. К этому возрасту я планировала уже стать замдиректора своей школы, а в свободное время выиграть «Ориндж» по литературе и получить его из рук Дэниэла Крейга – разумеется, облаченного в джеймс-бондовские плавки… Но с моими отбытиями домой сразу после уроков и отлучками в обеденные перерывы меня не повысили даже до старшего педагога. Теперь, когда старый рокер принялся наконец-то отрабатывать постой, я попыталась как-то компенсировать школе свою никудышную работу – взялась вести драмкружок и поэтические чтения. Если удача не стучится в дверь, самое время установить дверной звонок. Таков был теперь мой девиз.

– Конечно, ты можешь мне доверять, – сказал Арчи, и слова его были исполнены той же убедительности, что и заверения Ирана о не разработке ядерного оружия.

– Ага, – кивнула я, сгребла в сумку то-се для ланча и перешла к опросу: – Если Мерлин подавится, допустим, кубиком льда, что ты будешь делать?

– Если он подавится льдом, я ему просто залью в едальник кипятку. Должно сработать… Шутка, – быстро добавил он, гася мою устрашающую реакцию.

Шутки шутками, но однажды, прибыв домой с репетиции драмкружка, я увидела, как Мерлин мочится в раковину в кухне.
– Мерлин! Что это за хрень ты вытворяешь?
– Арчи сказал, что наилучший способ избегать раздоров с женщинами насчет сиденья унитаза – писать в раковину.
– Арчи!

Я рванула по дому искать своего наглого постояльца. Он обнаружился у меня в ванне: разлегся под одеялом из пены, дверь нараспашку.
– Зачем ты сказал это Мерлину?! Про раковину?! – завопила я и тут встала как вкопанная, унюхав характерную вонь. – Ты что, траву куришь?
– Я курю траву, чтобы забыть, что курю траву. Потому же занимаюсь случайным сексом – забыть, что занимаюсь случайным сексом, – поддразнил он.

Как, как ему втолковать, насколько мне все это не нравится? Включить фен и кинуть ему в ванну?
– Ты какой пример подаешь моему сыну?
Я выдернула затычку. Но символизм этого действия – что я собираюсь обломать ему весь кайф, не только этот – был смазан ответным текстом правонарушителя.

– Да, блин, я еще как могу подать пример. Мерлин! – заорал он. – Вот тебе мой совет, сынок: скажи «нет!» наркотикам – сэкономь время на выпивку! – С этими словами он погрузился под слой пены и, разгоняя пузыри, выпустил фонтанчик воды, как кашалот.
Я с нетерпением ждала его всплытия.
– И если тебе кажется, что случайный секс доставляет удовольствие, обе твои головки стоит сдать на анализы.

В дверь просунулся всклокоченный Мерлинов череп.
– Ну как? – поинтересовался он, лыбясь, как кот, который не только всю сметану сожрал, но и заполировал ее канарейкой. – У вас идеальные отношения?

Смех Арчи родился где-то в глубине его грудной клетки и загрохотал по плиткам ванной. Мерлин вторил его хохоту, удаляясь от нас по коридору.
– Какими еще бесценными житейскими наблюдениями ты поделился с моим сыном? – решительно пожелала я знать, отводя глаза от стремительно мелеющей ванны. – Помимо того, что Человек-паук – супергерой, а женщина-паук – паучиха.

Вся вода вытекла, и моего постояльца в мокрой шерсти выбросило на сушу белой эмали. Чубакка рядом с Арчи смотрелся бы эпилированным. Я предполагала, что он будет громоздок и бел, как холодильник, – с соответствующим IQ. Но голый Арчи вдруг оказался опасно мужественным. Не говоря уже о его очевидных шансах на выгодное предложение порекламировать какое-нибудь залихватское мужское белье.

– Ты права, Люс. Меня терзает раскаяние… Но, думаю, мне хватит силы воли его забороть, – произнес он с издевкой.
– Вот понимаешь, такие заявления и делаются под воздействием нелегальных препаратов. Ты никак не поймешь одного: Мерлин все воспринимает буквально.

– Да ты, блин, над ним так квохчешь. Я с трудом верю, что ты вообще его выпустила… из матки, в смысле. – Арчи восстал в лавине пены, торжествующе уперев ноги в дно ванны, и уставился на меня.

Я поспешно отвернулась, покуда пена не осела.
– Естественно, квохчу! Большинство родителей хотели бы, чтоб их дети попробовали в жизни то, чего им самим не удалось, – и чтоб к старости можно было с ними съехаться. А мой сын никогда не покинет отчий дом.
– Херня. Как ты узнаешь, может Мерлин жить в мире сам или нет, если ты никогда его туда не выпускаешь? Стоит ему из дому выйти, ты уже думаешь, что он эмигрирует. Суета, нервы, слезы-сопли и прощания навек. Тошнит.

Во мне тут же вскипела ярость.
– Да что ты вообще понимаешь? Кто присмотрит, чтоб он зарядил мобильник? Что ему хватит денег на проездном? Что он ест достаточно овощей? Да никто, одна я.
– Единственный способ заставить ребенка жрать овощи – обвалять их в шоколаде, – сострил он.
– Будь любезен, прикройся. Людям молиться надо, чтоб не дожить до созерцания тебя голым, – соврала я.
– Пацану шестнадцать. Через пару лет голосовать сможет, едрен батон.
– Ты сам слышал, что Мерлин сказал. Он не хочет вырасти. Он хочет остаться подростком.

– Ха, а кто нет? – спросил Арчи, ополотениваясь. – Тут тебе и наркотики, и пьянки, и тусовки сутки напролет, ни работы, ни налогов. По мне, так совершенно разумное желание. Я б и сам оставался подростком.

Обернутый в махровую тогу, он сошел по лестнице в кухню – употребить немного моей еды.
– Знаешь что? – заныла я, семеня за ним. – Да я лучше буду брать уроки грамматики у Джорджа Буша или, не знаю, мастер-классы по цирюльному делу у Лемми из «Моторхед», чем советы по воспитанию – у тебя.

– Штука в том, подруга, что мальцу не нужна нянька. В его возрасте он сам уже может нянчить. А кроме того, знаешь, что Мерлин мне сказал про нянь? Он не понимает, зачем взрослые нанимают подростков, чтоб те вели себя, как взрослые, а сами отваливают и ведут себя, как подростки. Гений, ну! – хохотнул он. – Чтоб меня! Да пацан бреется уже. А глянь, какие ты ему инструкции пишешь, когда из дома уходишь. – Он взял бумажку со списком аварийных телефонов. – Они же длиннее «Войны-блин-с-миром».

Меня бесила его невежественная борзость.
– «Все будет зашибись, братан». – Это я изобразила его выговор. – Вот твой ответ на любую проблему – от парковочного штрафа до трахеотомии.

Арчи глянул на меня с укоризной:
– Мерлину с тобой все равно что на «тарзанке»: невидимая пуповина не отпускает. А ты отрежь. Пусть летит, парит...
– Тебе звук «бдыщ» ничего не говорит? – холодно отбила я. – Сдается мне, мать знает, как лучше.
– Херня. – Он развернулся ко мне: – У мам винегрет в голове. Мне мама говорила, что все хорошее достается тем, кто умеет ждать, кроткие-де наследуют землю и, ага, не в деньгах счастье. Это все куча теплого конского навоза. Довожу до твоего сведения, попка моя сладкая: твой сын считает, что ты постоянно суешь нос не в свое дело… Хотя, думаю, ты это уже прочитала у него в Фейсбуке.

– Да мне нужно совать нос. Может, ты просто не заметил, Эйнштейн, – рявкнула я в ответ, – но мой сын не вполне нормален. Если, конечно, ты не склонен считать нормальным то, что он исписал всю стену в спальне крикетыми счетами, информирует широкую интернет-общественность о своих поллюциях, носит маску Бэтмена в метро и велосипедный шлем в постели – вдруг у него мозг расплавится и вытечет через уши, – а также мечтает жить в коммунистической стране, где не нужно принимать никаких решений.

– Ты хочешь, чтоб Мерлин был нормальным, – а в чем она, норма эта, блин? Ты нормальная? А я? – Арчи задорно оглядел меня и, к моему изумлению, заржал мне прямо в лицо. – Ненормально быть нормальным. Все зашибись какие нормальные, покуда ближе не познакомишься.

– Ты не врубаешься, да? Когда женщина беременна, гадаешь, когда ж ребеночек пошевелится? Так вот, ответ – после колледжа. Но мой сын никогда не поступит в университет, никогда не найдет работу, никогда не съедет от меня. Он на уроке не в состоянии сосредоточиться. Он провалил все экзамены на аттестат зрелости до единого. Для него экзаменационные билеты – суахили.

– У Мерлина же фотографическая память – вот пусть и проявляет, – схохмил Арчи. – У меня такое чувство, что у пацана с головой все будет как надо. А пока дай ему наделать ошибок – нажраться, вдуть кому-нибудь...

– Вдуть? – ахнула я в ужасе. – Он не горнист, Арчибальд.
– Ты единственная женщина в его жизни, и тут уже попахивает греческим мифом.
– Хватит пошлить. В Мерлиновых чувствах нет ничего неприличного.
– Может, и так, живи мы в Тасмании. – Арчи откровенно веселило мое замешательство. Он практически высунул локоть в невидимое окно и только что не насвистывал.
– Ты отвратителен!
Я нахлобучила крышку на пищевой контейнер и крепко ее захлопнула – изо всех сил стараясь скрыть и свои чувства. От ярости я взялась изображать жертву домашнего произвола – чистить овощи и греметь сковородками, выпуская в потолок тонкие струйки дыма из ноздрей.

Я не разговаривала с Арчи до явления Мерлина с тренировки по теннису в местном спортзале. Он ворвался – вихрь локтей и коленей – и обнял меня с обычным пылом, от которого у меня внутри все грозило пойти микротрещинами.
– Мам, ты шикарррррная женщина. У тебя такая чудесная фигура – для твоих-то лет. И такая лихая попа. Такаааааая сочная. Мужчины тебя жаждут? – гремел мой рослый мускулистый сын, вновь прижимая меня к себе. – Ты свой таз принимаешь ли всерьез? А какой у тебя череп! М-м-ммм… Такой твердый! Как это здорово, что у нас есть плечи, а то голова просто-напросто скатилась бы… А мужчины на вечеринках интересуются, одна ты или нет? Отличные банки, мам! – воскликнул он, стискивая мои бицепсы. – Прямо замечательные. Правда, у меня сексуальная мама? – спросил он Арчи. – У нее такое сексуальное тело. И такие шелковистые, – тут я глянула на него с тревогой и расслабилась, когда он договорил, – мочки. Мужчины говорят тебе, какая у тебя прекрасная гру-у… – меня снова подбросило в эдиповом предвидении, –… дина? – завершил он, гладя меня по линии шеи. – Превосходные ключицы, мам. М-м-ммм. Обожаю нюхать твою марципановую кожу. Это меня прямо электризует.

Арчи прорвало на «хи-хи», он вскинул бровь – мол, что я тебе говорил.
Я смерила сына оценивающим взглядом. И впервые заметила, что подбородок ему припорошило черными точками, а потом увидела, что и на лбу готовятся к выступлению прыщи. В нем гомонила биохимия, в крови плескались гормоны юности.

– Мерлин, милый, с мамой так не стоит разговаривать, солнышко.
– Отчего же? Я знаю тебя с твоих двадцати шести. Ты – мой старейший друг, мам. Я все спрашиваю, кто же нас познакомил, а ты все никак не расскажешь. Я бисексуален? Вполне может быть. Или я любовник мирозданья? Как ты думаешь, кто я?

Мерлин стянул через голову футболку. Гладкий медовоцветный торс. Я разглядела гребни мышц на животе и подивилась: как мой малютка-сын превратился в этого рельефного, точеного самца? Изящные, мягкие скулы уже подернулись молодой щетиной. Он становился мужчиной, нравилось ему это или нет.

– Уверен, я смогу поддерживать в любой девушке довольное ослепленье изумленьем. Слышите меня, горячие девчонки? – протрубил он. – «Придите же ко мне в волшебный мир, где будет нам причудливо-прекрасно. Доктор Амор заходит во двор!» – Но тут его лицо затуманилось, а голос притих. – У меня будет девушка, мам, хоть когда-нибудь? Или бродить мне навсегда в безлюдье?

Меня поразило это внезапное уныние. Как бы Мерлин ни убегал, мрачные настроения его нагоняли и временами накрывали своими длинными тенями, как тенетами.
– Конечно, будет, мой хороший.
– Нет, не будет. У нас скоро танцы в школе. Но меня никто не пригласил. Мне не нравятся эти липовые фильмы с Хитом Леджером, вот я и не пойду.

Воздух в комнате потемнел, а Мерлин принялся расхаживать взад-вперед и хвататься за все, что под руку подвернется.
– Я хорошо адаптированный аутист. Я не хочу переходить во взрослый возраст. Я не хочу расти. Люди вокруг – на самом деле не взрослые. Они только прикидываются. – Тревоги роились у него в голове с неумолчностью цикад. – Ты всю жизнь воспитывала меня дамским угодником, мама, говорила мне, какой я красивый. Ну так я хочу залудить женщине как следует, добыть какую-нибудь шебутную деваху – чтоб и так, и эдак, и через колено. Но этого никогда не случится. Так ранит, когда говоришь девушке, какая она желанная, а она тебя сливает. И все время так, и я не понимаю почему. Хоть одна женщина хоть раз бросит мне спасательный круг любви? – Мерлин зажмурился и пришлепнул лоб тыльной стороной ладони. – К черту. – Голос его помрачнел. – Женщины – потеря времени. Если женщины все такие из себя прекрасные, почему тогда так мало правительниц? Ну-ка, объясни мне. Небось мечтаешь о пенисе, а?

Расстроенный Мерлин вымелся из комнаты, цепляя углы и плеща кудрями.
Арчи в очередной раз многозначительно глянул на меня.
– Уж поверь, если сынуля твой в ближайшее время не перепихнется, из него выйдет женоненавистник, по полной программе, – поделился он соображением.

– Да конечно, то ли дело ты. «Залудить как следует»? «Деваха»? «Через колено»? Интересно, откуда у него такой словарь? Ерунда это все. Он еще мал...
– М-м-м. Отличная гру-у… дина, – спопугайничал Арчи.
Не окутать мне сына в своих объятьях. Вместо этого я обхватила себя.
– И тебе перепихнуться б не мешало. – Арчи хмыкнул. – Ты такаааая напряженная. У тебя небось главная эротическая фантазия сейчас – секс с партнером, я угадал?

– Нет, не угадал! – Я одарила его испепеляющим взглядом – прямо из репертуара миссис Дэнверс, хозяйки студеных гостиных Мандерли. Но, по правде говоря, у меня уже скопилось столько сексуального напряжения, что я начала романтически фантазировать об электрической зубной щетке. На прошлой неделе я поймала себя на том, что леплю анатомически точных имбирных человечков.

– У меня тут бродят всякие интересные мысли на твой счет… Может, перехватим, а потом и поужинаем? – сказал Арчи с игривой ухмылкой. – Мерлин прав. Мужчины тебя жаждут. Я, к примеру, с удовольствием провел бы рукой по контурам твоей сочной попы...
– А я бы пожелала твоей заткнуться.

Я выкрутила громкость «Классик ФМ», чтобы струнные Вагнера приливной волной вымыли его хамство у меня из головы.
Меня поджимала по срокам сдача школьного плана внеклассных занятий (задача настолько мерзотная, что приходилось ежечасно напоминать себе: есть работы и похуже – например, заводить машины колумбийским судьям), и я напрочь забыла про школьные танцульки, но тут Арчи сообщил мне, что организовал Мерлину пару на танцы. Когда он сказал, что это 22-летняя бэк-вокалистка по имени Электра, мне первым делом захотелось замотать эту идею в пожарный асбест от греха подальше, но Мерлин весь раскалился от возбуждения.

– Ладно, – сдалась я. – Только надо понимать, во сколько он вернется. Я предлагаю – в одиннадцать.
– Серьезно? – спросил Арчи. – Я думал, в понедельник.
– Понедельник?!
– Но Электру я отдельно предупрежу, что в школу его везти ей.
– А вдруг Мерлин сделает или скажет что-нибудь не то… Арчи, может, ты его на танцы отвезешь?
– Да ни в жисть. Я пляшу, только если мне палить по ногам.

Прошла неделя, и наступил вечер дискотеки. Мерлин появился в дверях, и я еще раз его оглядела. Вот он, мой сын, – одетый, отутюженный, нафабренный, обутый, отчищенный-отполированный, неповторимый красавец… И великая нежность взяла меня в плен. Может, однажды он и правда станет полноценной личностью? И тут он заговорил.

– Отчего в животе у меня чувства? Там правда бабочки? Они летают роем или как? А они прежде были гусеницами?.. Мне лучше, наверное, одному… А если моя партнерша осклабится и меня это взбесит? А если она болтушка-трепушка? А вдруг ей не понравится, как я двигаюсь?

И Мерлин перешел к эксцентрической хореографии, состоявшей из «разделочной доски» (он изображал, как режет помидор), «печатной машинки» (нечто похожее на «доску», но с добавлением дервишских размахиваний руками) и «крыльев ангела» (он оттопыривал руки назад и махал ими как одержимый). Я видела, как он танцует на семейных сборищах, и полная самозабвенность его плясок производила забавное, но и несколько жуткое впечатление – особенно когда он сдирал рубашку и крутил ею над головой, одновременно все активнее и активнее вращая тазом. Со стороны казалось, что ступни ему накачали стероидами.

– Музыка движет мной – но движет безобразно! – воскликнул Мерлин, ползая по ковру на коленях. – Пот с меня полетит пулями!
У меня совершенно не осталось никаких нервов от переживаний, вдруг он отмочит очередной ляп, или выйдет из себя, или сделается посмешищем, если подпрыгнет слишком высоко и расквасит нос о зеркальный шарик под потолком. Но Арчи только поржал, выдав залп хриплого кукабарьего клекота, от которого и мне сделалось смешно.

Я проводила сына до двери.
– Отличного тебе вечера, Мерлин. Не забудь сказать твоей девушке, какая она симпатичная...
– А если она несимпатичная? – спросил Мерлин растерянно.
– Скажи в любом случае, – наставляла я.
– Она бэк-вокалистка в группе, с которой я играю в пабе. Уж поверь мне, она – что надо. Давай, оттянись, малыш. Идем, я вас познакомлю.

Электра гоняла вхолостую мотор красной колымаги. Крыша была откинута, и я разглядела, что на девице платье с блестками, такое короткое, что ее яичники запросто могут подцепить насморк. На щеках румяна, тени – вырви-глаз, а шпильками можно выпотрошить хорька. Я гулко сглотнула. Мерлин представился и задал вопрос:
– Так ты, значит, женщина опытная?
Судя по внешнему виду, она, несомненно, таковой и была – и брала за это почасовую.

Арчи увел меня в дом, пока я не успела отменить все и сразу.
– Надо выпить шипучки, – провозгласил он, открыл бутылку чего-то французского, купленного для этого особого случая, и налил бокал до краев.

Я глянула на шептавший в окно дождь, покрутила кольца на пальцах. По моим подсчетам выходило часов пять-шесть непрерывного беспокойства.

– Было бы здорово, если б ты перестала так смотреть – будто у меня черный аспид на елду намотан, – сказал Арчи, наливая еще шампанского. – Не волнуйся за Мерлина. Я заплатил Электре, чтоб ей до лампы было, что там Мерлин говорит или делает. Она ему у детишек знаешь как рейтинг подымет!

Я молча кивала, но Электрина раздолбанная машина и скользкая мокрая дорога со всеми ее коварными поворотами не шли из головы… а уж сколько его ждало словесных аварий.

– А вдруг он скажет что-нибудь не то какому-нибудь мальчишке и его побьют? – выпалила я, оседая на диван. – А если он спросит какую-нибудь девочку про размер ее клитора? Или попросит показать грудь в образовательных целях? А она ему вкатит претензии за сексуальное домогательство? А вдруг Электра не привезет его назад целым и невредимым?

– Я знаю отличное средство от бессонницы. – Арчи осклабился. – Сон.
– Я не буду спать всю ночь, – заявила я решительно.

Гора из тридцати восьми сочинений на тему олицетворения в романтической литературе (вот где теперь была вся моя романтика) ждала моей оценки и не давала сидеть за столом спокойно. Директор на днях вызывал меня на ковер и отчитывал за срыв сроков сдачи плана занятий, невыполнение программы и никудышный авторитет. С удачей всегда так. Иногда стучит в дверь, как раз когда ты ушел в лес добывать заячью лапку на удачу.

Пока я размышляла обо всем этом, Арчи наклонился, снял с меня туфлю и втащил мою ногу к себе на колени.
– Ты что это делаешь?

Но он уже мял мне пальцы – и на меня навалилась предательская вялость. А когда он подобрал вторую мою ногу и прошелся сильными музыкальными пальцами по стопам, я отплыла в сновидческую мечтательность.

Некоторое время спустя я рывком вернулась к реальности.
– О господи, я что – уснула?
Арчи нахально подмигнул:
– Ага. Ты, наверное, устала – всю ночь не спать, – поддразнил он.
– Который час?
Он глянул на экран телевизора, где приглушенно шел футбольный матч.
– Пол-одиннадцатого.
– О боже. Я не заточена под материнство. И пить я не мастак. Ты мне что, все два часа ноги разминал? Надеюсь, я не храпела.
– Нет, но тебе когда-нибудь говорили, какая ты милая, когда у тебя слюни текут во сне? Ой-ей! Весь затек!
Арчи встал, потянулся и пошел на кухню за подкреплением.
– Блин, какие же тесные джинсы. Странные у тебя шкафы в доме. Повесишь на пару недель что-нибудь, и оно становится на два размера меньше.
– Да ладно? – хмыкнула я. – Тебе не кажется, что чем старше, тем труднее сбрасывать вес? За годы тушка и брюшко становятся не разлей вода.

Арчи своей очереди посмеяться не пропустит – вот и хохотнул. Из кухни он вернулся с чипсами и вином. Двигался при этом, как пантера.
– Ты с чего вдруг так томно ходишь? – спросила я встревоженно.
– Томно? – шершаво рыкнул он. – Да я просто живот втягиваю. Хотя, знаешь, это не пивное пузо, это… – он прочел надпись на этикетке, прежде чем разлить, – божолейное пузо, с тех пор как я тут живу. Такая вот ирония. Когда-то глотал кислоту, теперь глотаю антацид. Стар я для рок-н-ролла.

– А я думала, ты бросил рок-н-ролл, потому что все продались?
– На самом деле, – вздохнул он, – я бы и сам рад продаться, только никто, блин, не покупает.
И опять он будто обнажился передо мной – как недавно в ванной, – и я забеспокоилась: это после месяцев его хвастовства и бравады!

– Так зачем ты все-таки приехал в Лондон? Ну правда? Господи, ты же не от суда прячешься, а?
– Не-а. Я удрал после того, как жена от меня слиняла. Ну, то есть, житье в Лондоне по-прежнему бессмысленно, но здесь я хоть не напарываюсь на людей, которые рвутся сообщить мне, дескать, только что видели, как моя супружница сидела на лице у моего лучшего друга.

– Найдешь себе еще кого-нибудь, – сбанальничала я.
– Не. Женщины сейчас все такие сложные, – ответил он с игривой усмешкой. – Я не считываю их сигналов. Вот ты сама, типа, давай – возьми меня, отлупи, изнасилуй, приголубь, все разом, но только не трогай руками. Прям сейчас! А уж как меня выводит, что тебе невдомек, до чего я сам всего этого хочу.

Может, выпивка подействовала, может, нервное напряжение, но я хохотала так, что мне чуть жизненно важные органы не разорвало.
– Жизнь пошла под откос, когда мусорные баки на колесиках изобрели. Вот прикрутили колеса к помойкам – и все, мужики больше ни к чему.

От его заскорузлого обаяния моя насупленность потекла, как масло на солнце.
– Ну не знаю. Мне бы мужчина был очень кстати, пока рос Мерлин. Его отец слинял, как только диагноз поставили.
– Да? – Арчи глянул на меня так, будто погладил теплой рукой, и внутри у меня что-то разжалось.
– Мы познакомились в самолете. Фиби подарила мне билеты до Нью-Йорка и обратно на день рождения. Я не знаю спесивее и самовлюбленнее умника, чем Джереми.
– Так ты, что ли, случайно залетела от этого упыря?
– Нет. Я в него влюбилась без памяти, вышла за него замуж и родила этого ребенка.
– Зато какого! – Арчи вскинул брови. – Вот, блин, тебе пахоты досталось. Хоть медаль давай. Как этот мудозвон мог вас бросить?
– Мой бывший муж – эгоистичный, подлый, низкий гаденыш. Не в пренебрежительном смысле слов. Если знаком с ним – значит, уже влюбился. Пока не сблизитесь настолько, что захочешь его убить, – добавила я.

– В разводе бывает только два типа людей. Те, кто тебя отымел, и те, кого отымел ты. Если не повезло и натягивают тебя, обычно это делают без смазки и во все дыры, без прелюдии, после чего тебе выпускают кишки бензопилой, а на раны вываливают червей.
– Разведенные – да. Нас видно за милю, – согласилась я. – У нас у всех страдальческий, измученный, потрясенный вид военнопленных, которые только что выкопались на свободу...

– Ага, и тут обнаружили, что подкоп выводит в самое пекло битвы при, блин, Сомме.
– Точно. В общем, если тебе от этого легче, то у меня все куда хуже твоего, Арчи. Я учительница, которая не смогла научить собственного сына. Мне впору уже быть завучем, а я все учу английской литературе подростков, у которых все чтение сводится к меню в забегаловке с фаст-фудом. Мой выпускной класс объявил мне, что терпеть не может книги – особенно если их приходится читать.

– Литературу надо запретить. Тогда все сразу воспылают к ней страстью, – подначил меня Арчи.
– Да, всю, кроме книг, у которых на обложках секс-дивы без обложек… А мой Великий Роман!
– Ну так а что, блин, тебя останавливает? Главное, чтоб в названии были слова «память», «дорога» и «призрак», а внутри, стало быть, до хрена войны и пыток. Тогда попадешь в шорт-листы любой, блин, премии.

Я рассмеялась. Арчи выключил футбол и повернулся ко мне.
– Кстати, у австралийцев прелюдией называют выключение телевизора, – сказал он, подался вперед и поцеловал меня.
Я хватанула ртом воздух, как теплая тушка в студеном прибое. Мгновенно проклюнулось возбуждение, зашипел неожиданный восторг.

Арчи был как кофейные зерна с дымным привкусом амаретто и карамели. Меня обволокло острым, мускусным духом его пота, вина и табака. Щетина терла мне щеки. Я ощущала всей собой вес, мощь и мышцы этого мужчины. Электричество неслось от горла к ногам, задевая на своем пути многое другое. Я прекратила метаться и дала себе раствориться в этих мгновениях.

Когда нас разъяло, Арчи поглядел на меня и нежно, и жадно. Хоть сердце меня и не слушалось, я решила применить австралийскую прелюдию Арчи наоборот – включила телевизор. Ошарашенно отползла в угол дивана и сделала вид, что меня захватил повтор финала чемпионата Румынии по дартсу. Шумная сентиментальность перестала быть моей сильной стороной. Я теперь поднаторела в зловредности и сарказме. Воцарилась натянутая, надуманная тишина – и тут Мерлин загремел ключами в замке. В прихожей он практически выдал Нуриева.

– Мое первое свидание! – Его распирало от счастья, как воздушный шарик с гелием. – Какой божественный вечер. У меня случился великий миг жизни. Атмосфера была сплошь электричество. Я сорвал рубашку и выдал феноменальные па. Я чувствовал себя бессмертным… По-моему, у меня обворожительная личность, как ты думаешь, мам?

Я рассмеялась.
– Конечно, милый.

Мой сын будто созрел и расцвел так, что аж светился. Он стиснул меня в ожидаемых медвежьих объятиях, будто я была аккордеон из плоти и крови. Его трепетный восторг передался и мне.

– Везет Мерлину, – сказал Арчи тихо, и в голосе его была слышна улыбка.
Я пожелала Арчи спокойной ночи со всей формальностью французской статс-дамы и удалилась к себе. Чуть погодя мне под дверь просунулась записка.

Мне только что был интересный звонок – от председателя Международной Комиссии по Упущенным Звездным Шансам.
Кажется, они хотят наградить тебя на своем следующем гала-концерте. Я дал им твой номер.
Подпись: ПТБРНР (Проживающий у Тебя Бог Рок-н-Ролла)

Я лежала в постели без сна, и прикосновения Арчи все еще шептались у меня на коже. Я вдруг начала фантазировать, как Арчи движется в постели, как он пахнет, как его сильные ноги обовьют меня. И тут я услышала музыку. Тихие, текучие ноты выманили меня в коридор и, как дудка крысолова, повлекли к лестнице. Подо мной по гостиной разливалась мелодия. Арчи играл на акустической гитаре. Он пел пронзительно и нежно, и у меня даже по мурашкам побежали мурашки. К концу песни Арчи будто родился для меня заново. Облекся таинственностью. Вернувшись в постель, я осознала, что этот человек вовсе не был, оказывается, неандертальцем. По эволюционной лестнице он явно продвинулся до хомо эректуса. Ясное дело: Арчи выпендривался. Так ведь и я.

2617
Нет комментариев. Ваш будет первым!