Глава 16. Наврать любови о любви

На самом деле я не смотрела на происходящее ни шире, ни уже – я таращилась. Вопреки моему сопротивлению, Джереми позвонил на следующий день и пригласил нас с Мерлином к своей матери на обед. Поскольку Бофоры – великие поборники этикета, я постаралась облечь отказ в светскую фразу: «Да я лучше залягу в джакузи со стаей пираний». Джереми взялся объяснять, что его маман желает оговорить учреждение особого фонда для Мерлина, из которого будут оплачиваться все его грядущие нужды, включая обучение в лучшей спецшколе. Я отклонила это предложение. С тех пор как он нас бросил, мы научились как-то справляться самостоятельно, спасибо-спасибо. Нам не нужна ничья помощь.

Я бы стояла на своем, если бы мне не позвонил директор Мерлиновой школы и не предложил обсудить неизбежное исключение Мерлина. Оставшись на второй год в выпускном классе, Мерлин больше сидел за дверью класса наказанным или выгнанным с урока, чем, собственно, на занятиях. Последнее время моему сыну доставалось на орехи так часто, что он мог бы стать очень преуспевающей белочкой. Почти неизменно я ощущала себя коляской взбесившегося мотоцикла. Все шло настолько плохо, что я уже подумывала явиться на следующее родительское собрание под псевдонимом.

Всю Мерлинову школьную жизнь я снимала трубку, слышала имя своего сына – и сердце у меня ухало от тоскливого ужаса. Но недавно ситуация стала куда серьезнее. Когда учитель химии попросил класс назвать две вещи, наиболее часто наблюдаемые в клетке, и мой сын ответил «англо-афроазиат и афрокариб», меня вызвали на ковер.

– Разжигание межнациональной розни – уголовное преступление, – объявил директор ледяным тоном.

Мерлин обратил на меня свои мечтательно затуманенные очи и томно улыбнулся. Неудивительно, что ему лучше в собственном мире. Я потерла пульсировавшие виски.

– Он не расист. Он все понимает буквально. Мерлин выдает факты. Если не считать европеоидов, те, кого он назвал, действительно составляют большинство заключенных в...

– Это не единственный пример, – перебил меня директор. – Замечания насчет роста, веса, внешнего вида и сексуальной принадлежности также социально неприемлемы.

Я вдохнула поглубже и залепетала, что дети с синдромом Аспергера не имеют ни психологического фильтра, ни когнитивной способности защищаться. Я указала, что другие дети знают, как могут спровоцировать Мерлина, и подначивают его, обзываются, шпыняют его, как собаку, а потом убегают.

– Но виноват всегда мой сын.

В ответ директор спросил меня, как, в таком случае, реагировать на хулиганское поведение Мерлина. Я предложила вывезти к морю местных бюрократов от педагогики, разместить на списанном сторожевике и затопить его в самом глубоком и мрачном месте Северного Ледовитого океана. Директор предпочел исключение из школы.

Слово «исключение» шарахнуло меня стоваттным ударом. Мерлин все еще улыбался, как сфинкс, вперяясь взорами в то, чего я не могла видеть.

– Я вас прошу о помиловании, – взмолилась я. – Оно у вас в руках. Если вы его исключите, что ж ему дальше делать? Оставить школу без аттестата? Или отправиться в интернат для отстающих, также известный как «Общество анонимных двоечников»? И какое он там получит образование? Учителя-недоучки, пытающиеся как-то контролировать диких, разнузданных детишек… Из того интерната один шаг до колонии. Правительство анонсировало сокращение мест в тюрьмах на три тысячи, и мне тогда надо скорее застолбить одно для моего сына! – сказала я саркастически. – Знаете, к какой карьере готовят такие интернаты? Изготовление номерных знаков. С наставлением в том, как подобрать упавшее в душе мыло, не нагибаясь. – Я просто клокотала.

– Там-то ваш сын и сможет проверить свою теорию клетки, – ответил мне директор.

Если отколошматить такого человека до беспамятства «Загадочным ночным убийством собаки» в твердом переплете, это же всего лишь хулиганство, правда?

Пока мы шли к машине, Мерлин прошептал тихо-тихо:
– Мам, наверное, это очень тяжко – иметь сына, из которого ничего путного не выйдет.
– Это из твоей школы ничего путного не выйдет, – буркнула я, ведя машину на травмоопасной скорости.

Я глянула на часы. До конца моего обеденного перерыва оставалось десять минут, и времени даже остановить машину у меня не было. Я выпихнула Мерлина на тротуар рядом с домом, как мешок с почтой, и метнулась на работу, чтобы директор не заметил моего отсутствия и не исключил меня. У меня за этот семестр накопилось столько письменных замечаний, что впору было звать моего начальника «Капитан Мемо».

Заглушив мотор на школьной парковке, я пару мгновений смотрела, как мамы моих учеников болтают у дверей. Им и невдомек, что они – счастливые обладатели выигрыша генетической лотереи. Я подумала о Мерлине – как он пытается стоять за себя в путаной, сумасшедшей школьной среде, и никто не вступится за него ни за обедом, ни в играх. Я слышала стаккато издевательского хохота, которое он выслушивал ежедневно. Какое будущее ждет моего ребенка? С его-то шестью «колами» и тремя «без оценки» на выпускных экзаменах, с резюме, в котором игра на воображаемой гитаре в гостиной была единственным достижением, будущее, как мне смутно казалось, сводилось к «да пошло оно все». Вероятность выживания моего сына в интернате была такой же, как у пай-мальчика – в резиденции «Плейбоя». И вот тут-то я и позвонила Джереми.

– Про ланч, – сказала я резко. – Хорошо, мы приедем. Но только при условии, что твоя мать насобирает ровно столько слов, чтобы извиниться перед единственным внуком за то, как она с ним обращалась все эти годы.

Хоть я и сказала Арчи, что жду не дождусь этого визита в точности так же, как обычно рвусь к гинекологу на цервикальный мазок, я осознавала гнусное, вуайеристское желание снова увидеть Джереми, мазохистское любопытство разузнать, что произошло в его жизни. Да, я сообщила Джереми, что он для меня умер. Но неким странным образом мой интерес к нему в последние недели продолжал расти – как ногти на трупе.

Когда я объявила Мерлину, что мы едем на субботний обед в дом его отца, он осенил меня взглядом, в котором бурлила радость. Всю дорогу до Челтнэма, урча от удовольствия в гладком черном «мерседесе» Джереми, мой счастливый сын скакал от темы к теме, как обезьянка под пологом джунглей. Пока он возбужденно лопотал на заднем сиденье о крученых подачах и природе времени, я заметила, что в повадках и языке он уже начал подражать своему отцу. Стараясь понравиться, он преувеличенно громко смеялся над каждой репликой Джереми – этот метод он отработал, чтобы скрывать смущение в слишком эмоциональных для него ситуациях. Я сидела молча, бросая на своего бывшего пакостные недоверчивые взгляды. Джереми желал, чтобы я поверила в его перерождение. Ага, размышляла ехидно я, а Бритни Спирс на самом деле – жутко застенчивая отшельница, которая пойдет на все, лишь бы избежать шума в прессе.

Хоть Арчи и полагал, будто английская деревня – холодное, дождливое место, где кролики и олени не освежеванными скачут по полям, он изъявил готовность примчаться на территорию джина и джема на моей машине и забрать меня при первом же намеке на неприятности. Я забила его номер на горячую кнопку.

«Время, может, разбитое сердце и лечит, – написал мне Арчи охранительную эсэмэску, – но только не то, куда загнали кол. А это и произойдет, если этот пижон огорчит тебя или Мерлина хоть, блин, чем-нибудь».

Сырая рыхлая щебенка на подъездной аллее Бофоров захрустела под колесами нашего автомобиля, низко рыкнувшего на площадке у дома. В густеющем тумане хищно и зловеще проступала двухсотлетняя живая изгородь, затейливо подстриженная в форме тигров и павлинов. Выбравшись из «мерседеса», я оглядела статуи давно забытых Мерлиновых предков, стоявшие по щиколотку в воде, ледяной в этот дождливый октябрьский день.

Тюдоровские балки семейной усадьбы Джереми нависали над нами почерневшим нутром кита. Казалось, меня заглотили живьем и теперь пережевывают. Не только бофоровские гончие прыгнули на меня и вылизали мне ноги, но и Вероника вдруг присосалась ко мне. Запечатлела на моей ошарашенной щеке нехарактерный поцелуй.

– Добро пожаловать в семью, Люси, – произнесла величественно моя бывшая свекровь и промокнула глаза кружевным платочком. – И Мерлин! Мой дорогой мальчик. Как ты вырос!

Ее тронную речь прервал мелодичный пук.
– Почему горячий воздух выходит у меня из зада? – спросил у нее Мерлин жизнерадостно. – А из твоего зада он тоже выходит?

Пытаясь замять неловкость, Вероника сгребла внука в объятия. Кольца жира обхватывали млечными браслетами ее запястья. Мерлин замер, как памятник. Осознав наконец, что он не собирается отвечать на ее объятия, она отцепилась от него и постаралась скрыть унижение. Пожизненная тирания собственных чувств сообщала Веронике надменное спокойствие. Но к моему удивлению, она не выдала традиционного монолога, замаскированного под беседу, а попыталась вовлечь Мерлина в светский треп о его недавних увлечениях. Она даже не поморщилась и ноздрей не повела, когда Мерлин спросил ее за обедом, зачем мужчинам соски и почему Бог изобрел лесбиянок. Что же случилось с этой женщиной, терялась я в догадках. Ее похитили и подменили инопланетяне? Мать Джереми стала такой слащавой, что и получаса в ее обществе хватило бы, чтобы со всеми нами приключился диабет.

Когда Джереми забрал Мерлина во двор поиграть в теннис, Вероника придвинула ко мне стул, устроилась компанейски и взяла мою руку в свои.

– Я тебе передать не могу, как это чудесно, что Джереми вернулся. Когда Дерек умер… – тут ее губы – блестящий малиновый рубец поперек лица – скривились книзу и задрожали под редчайшим наплывом эмоций, которые она с усилием сдержала, – в партийных рядах образовалось место. Гарантированное место. Джереми всегда рвался в политику. И я была уверена, что он займет отцовское кресло. И конечно, это было потрясением… Но он сам себе хозяин, – пожала она плечами. – Излишне говорить, что местные либ-демократы сгребли его без промедления.

А то, подумала я, с такими-то деньжищами в промо-кампанию, еще бы они его не сгребли, – небось даже быстрее, чем презервативы на конгрессе по хламидиозу. Вероника говорила, а я оглядывала знакомые спортивные трофеи семьи, выстроенные по ранжиру на каминной полке. Эта семья свихнулась на достигательстве.

– Вне всяких сомнений, его ждут большие высоты в политике, – продолжала Вероника, пытаясь скрыть ноту самодовольной уверенности в голосе. – Он уже привлек большое медийное внимание. Страшно занят – встречается с широкой общественностью, проводит публичные встречи… Но Мерлин для него важнее всего прочего. Он хочет воздать вам обоим. Он переродился. Смерть его отца, – тут пластмассовое Вероникино лицо треснуло, и пару мгновений она промокала глаза, – заставила его пересмотреть жизненные ценности. А меня – мои. Зря я была с тобой так резка, – выдавила она, – и я хочу кое-что исправить. О, как я проклинаю тот день, когда допустила в семью эту Одри!

Треща атласом блузки, Вероника ударилась в агрономические рассуждения о том, как поначалу ее обрадовала «породистость» Одри, но постепенно разочаровало ее нежелание «плодиться». Она гоняла вилкой кэшью, свернувшиеся у нее в тарелке бледными эмбриончиками.

– Она-де телезвезда, и ей не с руки портить фигуру. Ты представляешь?

Естественно, не с руки. Если уж продаешь себя как «феррари», надо и содержать себя соответственно: не растягивать себе влагалище на положенные пять километров и не приводить грудь к уровню рекордов, запечатленных в «Нэшнл Джиогрэфик». Далее Вероника горько пожаловалась, что Одри заставила Джереми жить в «этом бездушном городе», а сама все ждала «великого прорыва», – а потом, как только дорвалась до вечернего кулинарного шоу, которого так алкала, сразу удрала со своим партнером по эфиру.

– Она его зовет своим гастроамуром, видимо, – снова пожала она плечами. – Какое плебейство.

Мне вспомнилось, в какой разрухе я оказалась, когда Джереми продал много лет назад меня. Едва нахлынувшие воспоминания накрыли меня, я подпрыгнула от телефонного звонка.

– Как оно, попка? – В трубке звучал уверенный голос Арчи. – Давай я заскочу и спасу тебя от этой старой ведьмы? Хоть знать буду, куда податься бородавки выводить.

Я рассмеялась.
– Мы скоро приедем, Арчи. Спасибо, что позвонил, дорогой, – добавила я специально для старой ведьмы.
Арчи выдернул меня из печальной задумчивости, и я многозначительно глянула на часы.
– Ну, рада была повидаться, Вероника, – расщедрилась я на формальность. – И да, Мерлин будет рад принять ваше любезное образовательное предложение. Но до дома далеко...

– Ну что ты! Отчего бы вам не остаться на ночь? Тут так одиноко, в этом большом пустом доме.
Она вдруг будто состарилась. Усохла. Как величественный когда-то боевой корабль, у которого скоро откроют кингстоны. В древнем имении по-прежнему властвовали спесь и высокомерие. В обеденной зале было холодно, будто сюда никогда не заглядывало солнце.

– Джереми вернулся, вы трое счастливо воссоединились – так, может, снова заживем семьей?
Ага, а «ура» у нас – корень в слове «эпидуральный». Вероника элегантно поднесла ко рту кусок торта на серебряной вилочке.

– Мне тут бойфренд звонил. – Я подождала, когда вилка подберется к губам, после чего добавила: – Ну, вы его помните – который попросил вас о французском поцелуе, только с нижнего конца.

Торт опасно заколебался на вилке, затем в каскаде крошек спланировал в направлении ковра. Лицо у Вероники вытянулось ему вслед, но она не успела нащупать в себе голосовые связки – Мерлин с Джереми ввалились в гостиную, сплошь потное дружелюбие. Джереми включил великое созвездие канделябров и торшеров. Мерлин запрыгнул в кресло. Заплел одну костлявую ногу вокруг другой в семь витков, сверху взгромоздил локоть, а поверх – выжидательное лицо. Мой сын так старался понравиться, что явно шел на золото в Забеге на Застывшую Улыбку. Охранительная любовь, как всегда, застала меня врасплох. Его неуклюжее стремление порадовать папашу надрывало мне сердце.

После торта и плюшек Вероника объявила, что желает провести для внука экскурсию по дому. Пока дородная мать влезала в рукава кофты, Джереми поймал мой взгляд. Она походила на добермана, который силится пролезть в кошачью дверку. Мы попробовали не расхихикаться, Джереми подал мне звонкий стакан джин-тоника, и мы произнесли хором:
– Мамин помощничек.

Я почувствовала, как на губах у меня возникла полуулыбка. Я совсем забыла, что были у нас и хорошие времена.

Как только бабушка с внуком отправились обозревать фамильные ценности – по Мерлиновым меркам, занятие столь же занимательное, как мониторинг облысения, – я закинулась целым стаканом джина. Укрепившись алкоголем, я злорадно обратилась к своему бывшему:
– Так, значит, Одри променяла тебя на своего телепартнера. Ха! Еще хорошо, что она не снималась с Китом Вилли или Мики-Маусом. «Ах, я не смогла выстоять перед его звериным обаянием».
– Почему ты всегда начинаешь разговор так, будто мы ссоримся?
– Потому что мы ссоримся. – Я протянула ему стакан за добавкой. И его тоже опрокинула залпом.
Джереми глубоко вздохнул:
– Может, пройдемся?
Ни за что, подумала я, но ноги уже выносили меня на бильярдно-зеленые газоны, а значит, их пришлось догонять и всей остальной мне.
– Ты собираешься хоть когда-нибудь меня простить, Люс?

Травяные просторы тянулись до искусственного пруда, там и сям их украшали архитектурные излишества. Мягкий запах влажной земли плыл над свежевскопанными клумбами.
– Я столько ползал на коленях, что все там себе уже ободрал.
– Да просто ты взял и явился из ниоткуда… ну и да, вскрылись старые раны. По правде говоря, они и не затягивались. Ты разбил мне сердце, выродок. Хоть знаешь теперь, каково это.
– Одри мне сердца не разбила. Оно разбито лишь из-за того, что я бросил единственную женщину, которую по-настоящему любил… Видимо, шок, подавленность, горечь за ребенка, которого мы привели в мир, а вдобавок – убийственное осознание, что все, в чем когда-то был уверен, больше не существует… А ты все отказывалась принять диагноз Мерлина, без конца таскала его по врачам. Мне казалось, ты от меня закрылась. Когда я встретил Одри, она была такая счастливая, светящаяся. А наша жизнь – такая беспросветная. Теперь-то я понимаю, что мое увлечение ею было всего лишь результатом отставания в развитии. Подростковой фантазией. Когда ей исполнилось тридцать, день рождения отмечали втайне от всех. Представляешь? Подозреваю, дату рождения Одри ее мать держала в секрете даже от нее.

Я почувствовала, как изнутри к губам поднимается улыбка. Попыталась проглотить ее, но все было так привычно – прогуливаться по этим наманикюренным садам его фамильного дома, мимо закоулков и норок, где мы прятались, а однажды даже занимались любовью на залитом луной пруду. Куда бы я ни посмотрела, везде сидели в засаде приятные воспоминания.

– Хотел я быть холостым патроном, – пошутил Джереми, – но уход отца показал мне, как важно принадлежать чему-то. Я хочу принадлежать сыну, жене, дому. Я хочу быть ответственным отцом. Не папочкой-балбесом из ситкомов или рекламы еды для микроволновки, который только и умеет что изумленно таращиться в буфет. Я хочу делать кукол из носков – ладно, уже поздновато, но ты поняла, о чем я.

– Прям Сократ, ты погляди, – съязвила я, маскируя растерянность.
Перемены в нем поражали воображение. От смеси чувств все внутри саднило. Я оценивающе разглядывала его. Он это все искренне?
– Я совершил ошибку. Худшую в жизни, – скорбно признался Джереми.

Лужайку присыпало блестящим конфетти влажной листвы цвета пережженной карамели. Резко обернувшись ко мне, Джереми потерял равновесие, поскользнулся на покатом склоне и сполз вниз на попе, обдирая траву. Я закудахтала от смеха – простертый поверженный экс у моих ног.
– Возьми меня назад, – униженно попросил он. – Такого, как я, ты больше не найдешь.
– Вот поэтому-то и радуюсь, что у тебя нет брата-близнеца, – ответила я кисло. Но сама улыбалась от уха до уха.
– Серьезно, Люс, мы могли бы начать заново. Словно опять женаты, только будет нам счастье, мы будем разговаривать и хотеть друг друга.

Он потянулся ко мне, сдернул вниз на мшистый берег и прижал теплой сильной ногой к заваленной листьями траве. Я была в равной мере взвинчена, встревожена и возбуждена.

– Потише, дружок. Ты, может, и сильнее меня, но не забудь, я знаю, где все твои старые спортивные травмы. – И я ущипнула его под коленом так, что он ойкнул.

Мы опасливо переглянулись. Уже вроде бы не враги, как дальше вести разговор – непонятно. Мне в голову ударил джин. Кратко вспыхнула давняя нежность – будто чиркнули спичкой.

– Не представляешь, как мне было трудно, – буркнула я. Горло мне омыло горечью.
Джереми сжал мое лицо в ладонях.

– Знаю. – Голос звучал мелодией гладких гласных. – Прости, прости меня, Люси… – Теперь он растирал мне пальцы. – Я ненавижу себя за то, что сделал с тобой.

Моя предубежденность против Джереми подтаяла в пламени его взгляда. Может, он и правда превратился в того человека, которого я когда-то полюбила? И тут он запел «Американский пирог» – от начала и до конца, слово в слово. Рука его сместилась мне на бедро. Как все это знакомо. Рядом с ним – как вернуться в дом, покинутый десятки лет назад: вроде все забыто, но, оказывается, еще помнишь, где какие выключатели, какие доски в полу скрипят, какие окна заедает. Я невольно забралась еще глубже в его объятия, вдохнула знакомый запах, по-детски уложила голову ему в изгиб локтя, а он прижал горячие губы к моей шее – и мурашки размером с родимое пятно покрыли мне руки и плечи, а меня всю осадили нагие воспоминания.

Меня головокружительно рвало со всех якорей. Где-то в глубинах оторопелого мозга смутно подумалось, как хорошо было бы нажать на горячую кнопку с номером Арчи. Но вместо этого мои губы завороженно поплыли ко рту моего бывшего мужа.

1897

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!