Глава 7. Романтическая рулетка

Так ее, видимо, и надо называть – романтической рулеткой. В следующие пять лет, с Мерлиновых одиннадцати, в моей жизни образовалась сборная запеканка мужчин – мужиканка. Участвовала я в этом без особого рвения. Мама и сестра поочередно таскали меня на коктейли, барбекю, благотворительные велопробеги, матчи по поло – куда угодно, где попадаются холостяки. Я лишь уныло вздыхала и озиралась с энтузиазмом пловца через Ла-Манш в дождливый зимний день. Но терпела ради Мерлина – и вот наконец молния вожделения вышибла меня из кислого цинизма.

Потенциальный отец Мерлина № 1
Игрок в поло

Есть целый набор приспособлений, усиливающих сексуальный жар, особенно у женщин. Главные в этом наборе – джодпуры. Игроки в поло совершенны, что уж там. Даже слишком. Тип таких резиновых мужчин: дунь в большой палец на ноге – и вот он. Бархатно-карие блестящие глаза, мускулистые бедра – облаченный в джодпуры Адонис, пивший чай в шатре, был далеко за пределами моих притязаний. Наблюдая, как рискованно он раскачивается на стуле, небрежно закинув одну обутую в сапог ногу на другую, я тщетно пыталась сгрести в кучу то самое «женское обаяние», о котором говорила мама, но опасалась, что нацело его пробаянила. Ощущала себя цирком, в котором звери вдруг начисто позабыли все трюки. Дамы помоложе обаивали красавца напропалую. Это включало в себя имитацию милого трепа друг с дружкой, с беспрестанным встряхиванием волосами и хитрованским подглядыванием за тем, какое впечатление это производит на остальных гостей. Однако, очутившись рядом с Адонисом в очереди за «Пиммзом», я умудрилась наскрести пару видавших виды подкатов.

– «Поло». Незабываемый вкус на целый день. Верно?
Следом я спросила, много ли отмечено вывихов лодыжек у дамочек-поклонниц от хождения по головам на каблуках и верно ли я расшифровываю их дресс-код как «грудь-навылет».

– Фифам стоит сдавать импланты в гардероб при входе, чтобы как-то уравнять шансы на поле. Что там борцы с лисьей охотой. Вам, игрокам, нужна Лига борцов с охотой на мужей. Это ж чистая жестокость по отношению к глупым зверушкам, верно?
– Это я, по-вашему, глупый? – ошарашенно поинтересовался он.
– Ну, вы-то из высшего общества, поэтому, думаю, образованны по высшему разряду.

Я вбросила еще пару соображений – о том, что лошади умнее людей, потому что никогда на них не ставят, а также не компенсирует ли он габаритами клюшки какие-нибудь свои малогабаритности. Заинтригованный красавчик предложил мне тарелку с пирожными, от которой инсектоидно-хрупкие барышни, шелестевшие кудрями, шарахались как от сибирской язвы. Я прожорливо приняла предложение, объяснив, что еда – второе в списке лучшего, что девушка может делать губами.

– В-второе? – пробормотал он, заглотив наживку.
Осталось добить его еще одной подначкой: джодпуры – верное противозачаточное средство, «раз влез, обратно уже не выбраться», – и он вызвался подбросить меня до дома.

Нервы у меня натянулись, как нити накаливания, – и до гитарного звона. Что-то наверняка лопнет, и я подозревала, что это будет резинка на кружевных трусах. Немного погодя я уже услаждалась приятной тяжестью его бедер, когда он перекатил меня на спину и прижал к простыням. Я ощущала, что рот у меня скоро будет до ушей, хоть пришивай завязочки, хоть нет. Вскоре улыбка растеклась по лицу, как жидкий соус.

– Исусе, – выговорил он, переводя дух. – Будь ты богомолом, мне бы уже настал жуткий конец… Когда в последний раз?..
– Семь с чем-то лет назад, – призналась я.
– Зуд седьмого года, значит?
– Ага. Еще разок не почешешь?


– Феноменального сексуального напора человек, – призналась я Фиби на следующий день. – В остальном у нас мало общего. Нобожемой. Похоже, кончилась великая сушь.

Мы сидели у меня на кухне и пытались распутать Мерлиновы шнурки. Диспраксию моего сына доктор объяснил как недоразвитие «базовых моторных навыков». Только кажется, что речь идет о вождении винтажного грузового транспорта, на самом деле это выпендрежный псевдоним неуклюжести. Недостаток координации означал, что Мерлин никогда не развязывал узлов – просто вязал свежий поверх предыдущего. В результате получалось по футу развесистого макраме на каждом ботинке. Я показала Фиби снятое мобильником фото ослепительного Октавиана в заляпанных джодах и кожаных сапогах по колено.

– О боже… – Фиби распустила слюни. – Будь он конь, его б надо было кастрировать.
– Ему всего двадцать шесть. Пришось свет притушить, чтоб не заметил, что я его на десять с гаком лет старше. Занимались любовью по Брайлю.
– Ну, любовь слепа, – схохмила Фиби. – И как, еще увидитесь?
– Не знаю. Я же говорила, что не люблю случайный секс.
– И? Надень тиару, – прогремел голос моей родительницы, которая как раз вплыла в кухню в кафтане с «огурцами» и тюрбане в тон. – Просто научи Мерлина преуменьшать его возраст, – посоветовала она.

Я прижала палец к губам. Никто не заметил, что мой сын все это время сидел под столом. Если бы не пара чисел, прозвучавших сдавленным шепотом, мы бы остались в неведении, что он там удобно устроился и записывает крикетные счета в блокнот.
– Девочки, – прошептала мама, поглядывая на фото в моем мобильном, – самая простая в обращении дамская игрушка – чичисбей. С таким управится даже женщина в маразме. Чичисбей настолько сексуальный и обаятельный, как Октавиан, случается у женщины в жизни раза три-четыре, не чаще. Так что лови момент, дорогая.

Мы с сестрой обменялись смущенными взглядами. Хоть меня и укачивало от мысли, что моя мама в курсе, как именно применять мальчиков-пажей, нужно было признать, что она права. Момент летуч настолько, что завтра не наступит. Запрыгну в секс-седло и загоню своего чичисбея вусмерть. Вчерашняя оргазмическая интерлюдия оказалась настолько благотворной, что я, похоже, могла бы задекларировать этого пижона в налоговой как расход на лечение.

Но, увы, очень скоро из седла меня вышибло. Всего лишь на втором свидании. Не успела я смешать Октавиану джин-тоник – любимый напиток полознати, – заманить его на диван и почувствовать, как его член твердеет у меня под пальцами, как задняя дверь сделала «дыщ» нараспашку. Мерлин никогда не входил в комнату. Он в нее врывался.

– Я думала, ты сегодня у бабушки, – пролепетала я, запахиваясь в кимоно поплотнее. – Э-э… м-м… это мой… друг, Октавиан.

Я не представила Мерлина в надежде, что тот, хорошенько обученный светским манерам, испарится, но мой воспитанный сын подал руку и произнес официальным тоном:
– Как ваша личная жизнь? Я – Мерлин, неуемный сын Люси.
– У тебя есть сын? – Октавиан произвел быстрый арифметический подсчет.
– Невеста была юна, – объяснила я с поддельной легкостью, поднимаясь на ноги.
– Впрямь ли я твой сын? – Всклокоченные волосы Мерлина клубились кучевыми облаками. – Поразительно, правда? Это ошеломительно, что я твой сын. Кто нас представил? Как мы встретились? На вечеринке? Где-то в девяностых, верно?
– Дорогой, может, пойдешь к бабушке? – поторопила я.
– Я забыл «Хансард», – ответил Мерлин, не догадываясь о тонкостях и умолчаниях обычных человеческих разговоров, и радостно продолжил: – Мне одиннадцать, но маме хочется, чтобы я делал вид, что мне меньше. Она приглушает свет, чтобы вы не догадались, насколько она пожилая.
– Я планировала сообщить тебе, что нахожусь в самом расцвете маразма, – от всей души спаясничала я, чтобы прикрыть чудовищное смущение.

Если честно, я желала оказаться где угодно на этой планете, включая военную базу Гуантанамо. Я прижала Мерлина к себе и просверлила в нем дырку свирепым взглядом, надеясь, что он поймет язык моего тела и заткнется, блин.
– Ой, смотри, Мерлин, – провела я пальцами по его лицу, – у тебя усы растут!

Мой сын произвел внимательный, объективный осмотр.
– У тебя тоже, – констатировал он с ответственностью естествоиспытателя.
Кажется, у меня на щеках можно было жарить картофельную соломку.
– Я тебе мильон раз говорила, не преувеличивай, – игриво укорила я его в полном отчаянии.
Мой сын еще раз изучил меня с пристальным вниманием.
– Я не преувеличиваю. Смотри сама, сколько у тебя их над верхней губой. Миллионы. И на подбородке есть пара штук.
– И отчего я не последовала зову природы и не съела своего отпрыска? – Я рассмеялась чуточку громче, чем нужно. Легкий возрастной разрыв между мной и Октавианом внезапно превратился в пропасть Большого Каньона.
– А вы, вероятно, тот самый человек, с кем у нее ничего общего и у которого сексуальный напор, – продолжил Мерлин, не обращая внимания на мои душевные муки. – Хотя я не очень понимаю, что это означает… Вы сексуально напираете на мою маму?

У меня джин-тоник носом пошел.
– А кем ты, Мерлин… – Октавиан включил взращенную в частной школе учтивость и попытался как-то вырулить разговор в более безопасные воды. – Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Мой одиннадцатилетний сын взглянул на моего чичисбея со всей серьезностью.
– А что? Хотите совета? – спросил он без всякой иронии. И ответил в полном соответствии с логикой: – Честно говоря, когда вырасту, я хочу стать высоким.

Воздух слишком сгустился, слишком раскалился и слишком уплотнился – как суп. Я настойчиво поцеловала Мерлина:
– Ну, беги давай! Бабушка будет волноваться...
– Господи, мам!..
Меня скрутило от страха. Все мои волосяные луковицы до единой защипало в предощущении катастрофы.
– Д-да? – прошептала я в точности так, как обычно кричат «Не-ет!».
– У тебя изо рта сейчас пахнет гораздо лучше. Когда ты еще утром не встала с постели, оттуда пахнет какашками.

Мерлина удалось все же выставить за дверь, и мой Адонис в джодпурах приступил к эротическим радениям с энтузиазмом большой панды в Лондонском зоопарке, которую вынудили исполнять долг из-под палки.

После этого он сымитировал некий звонок по конно-спортивным делам, который потребовал его немедленного отбытия, а я накинула на себя кое-какую одежду, напялила солнечные очки, хотя солнце давным-давно село, и протопала полтора квартала до маминого дома.
В полумраке прихожей я разгребла место на лестнице, заваленной книгами, усадила Мерлина и попыталась объяснить, почему говорить правду – не всегда лучшее решение.

Он нацелил на меня голубой лазер глаз.
– Ты хочешь, чтобы я врал?
– Ну да. Иногда. Например, если я спрашиваю у тебя, не слишком ли большой у меня зад в этих штанах, мне будет больно, если ты скажешь «да».
– Но у тебя правда зад слишком большой для этих штанов.
– Мерлин! Дело не в этом...

Мысль ушла своим ходом: я встала и вывернула шею, разглядывая свой зад в зеркало.
– Ты правда считаешь, что в этих штанах у меня слишком большой зад? По-моему, просто немножко пухлый, а? Эх, – вздохнула я от раздражения – и на себя, и на него – и опять плюхнулась на лестницу. – Слушай, просто некоторые вещи некрасиво произносить вслух. Ну вот, например, никогда нельзя говорить женщине такого, что хоть как-то намекает, будто ты думаешь, что она беременна, – если только у нее воды не отходят у тебя на глазах и она не лежит на родильном столе ногами кверху.
– Почему?
– Почему? Потому что она, скорее всего, просто толстая. Пойми уже наконец!
Я оборвала разговор, изо всех сил стараясь прибрать с лица гримасу бешенства.

Мерлин покачал головой.
Я смотрела на своего чудаковатого сына с тоскливым разочарованием. Как всегда, я мечтала о письменной инструкции по обращению с ним.
– Мерлин, ты можешь хотя бы иногда вести себя, как нормальный человек? А? Ради меня. Улыбаться время от времени, а не скалиться. И не вываливать информацию, когда тебя не просят. Лучше спрашивай людей о них самих. – От раздражения я заговорила громче. – Можешь пообещать, что хотя бы попробуешь?

Мерлин глядел на меня огромными печальными глазами собаки, которая не понимает, за что хозяин ее лупит. Вот и я больше йогой не занимаюсь: при стойках давлюсь рыданиями.

Мама с сестрой ждали меня в кухне, со стаканом «дамского лекарства», по маминому определению.
– Дорогая, Мужчин Неземной Красоты мы из нашего списка вычеркиваем. Неземные Красавцы всегда уходят. Уродцы, правда, тоже иногда, но этих не жалко. – И мама хихикнула, подливая Фиби белого совиньона.
– Ослепительные чичисбеи отвлекают окружающих от твоей дизайнерской сумочки, – подытожила сестра. – Давай, может, займемся мужчинами постарше?
– Ага, – добавила мама. – Мужчины постарше и поуродливее куда как благодарнее.


Расставание с Октавианом вселило в меня некоторую генитальную пугливость, и следующие восемь месяцев я не участвовала в своднических махинациях родственников. После того как я отклонила десятое приглашение, Фиби оглядела меня с печальной растерянностью.

– Если не начнешь опять встречаться, организуем телемарафон тебе в помощь, – предупредила она.

Вполне возможно, я бы так и осталась на романтической реабилитации, если бы меня не призвали к директору Мерлиновой школы. Когда я с опозданием влетела в кабинет, вырвавшись в обеденный перерыв из своей школы, улыбка Мерлина солнцем озарила воздух. Директор школы – новенький, здесь всего месяц, – сделал лицо Стоунхенджем и сцепил пальцы домиком. На голове у него красовалось нечто похожее на искусственный газон. Не исключено, что он планировал небольшое состязание по гольфу среди пигмеев. Я старательно отводила глаза от директорского волосяного транспланта, пока тот гундел о хулиганском поведении Мерлина, прогулах, непростительно низких оценках на выпускных из начальной школы и куда-то задевавшихся домашних заданиях.

Я попыталась сыграть на его цеховых братских чувствах.
– Не все ли мы деваем куда-то вещи? Особенно мы, учителя. В конце концов, мы-то и потеряли квадратный корень из гипотенузы. Иначе зачем мы заставляем детей его искать?
Стоунхендж отказался смягчиться.
– Мы знаем, что Мерлин вполне умен. Вот потому-то я и думаю, что ваш сын – разгильдяй. И шкодник. – Директорский взгляд вонзился в меня дрелью. – Он сегодня сложил туфли миссис Кримптон в мусорную корзину.
Улыбка у Мерлина тут же рассосалась. Руки заплясали на коленях пойманной бабочкой. Хотя весь кабинет был накален, он сидел съежившись, будто замерз.

К черту цеховое братство.
– Он, возможно, пытался привлечь ее внимание, поскольку обычно сидит на задах и его весь день никто в упор не видит. Ясно одно… – Я слышала, как мой голос взвивается до жалобного вопля. – Если мой сын задержится в этой школе, ему светит единственная приличная оценка – за списывание экзаменационной работы какого-нибудь азиатского ребенка, сидящего впереди.

По правде говоря, я больше злилась на себя, чем на директора. Не найдя Мерлину места в спецшколе, я официально отказалась от титула Мама Года.

Директор наградил меня еще одним осуждающим взглядом:
– Вероятно, получай Мерлин больше поддержки дома...

Я представила наши ежевечерние батальные сцены при выполнении домашних заданий. Если бы можно было пустить в дело пар, который у Мерлина шел из ушей, пока он, обливаясь потом, пытался понять тест на понимание прочитанного, мы бы могли отапливать весь Лондон.
– Да мы стараемся. Но у Мерлина – особые нужды.
– Ага. Ему нужно чаще бывать в школе! СДВ![47] Дислексия! Аспергер! Что вы, родители, только ни придумаете, лишь бы оправдать своих детей! Никакой ваш сын не особый. Он просто ленивый и нерадивый. Когда я был ребенком, таких называли испорченными.

Лицо у Мерлина смялось, как бумажный пакет. Хотелось прихлопнуть директора, как муху, но я сдержалась. Не хватало еще, чтобы Мерлина отчислили. Если же я стану брать больше отгулов, мой директор отчислит меня – возможно, что и навсегда. Вынесение из профсписков Общим педсоветом – не самый блестящий карьерный виток в жизни матери-одиночки. В общем, я вдохнула поглубже, улыбнулась и изобразила добродушнейшего родителя в его образовательном приходе. Прилежно отводя взгляд от перхоти, припорошившей директорские плечи, я пообещала, что мы будем больше стараться, и ретировалась подобру-поздорову.

Шагая со мной по коридору, Мерлин обратил ко мне лицо – маску отчаяния.
– Папа бросил нас, потому что я ленивый, шкодный и нерадивый?
– Милый, нет! Конечно же нет!
– Почему папа нас бросил? Самцы морского конька вынашивают потомство. А самцы белого медведя едят своих медвежат. И самцы сероватых лангуров[48] в Индии. Самцы львов тоже практикуют детоубийство. И самцы мышей. Мой отец – медведе-обезьяно-львино-мышиный тип? – спросил он дрожащим голосом, того и гляди расплачется. – Или морской коньковый?

Никакого Дэйвида Аттенборо[49] не нужно, чтобы понять: нам необходимо срочно нарыть нового папу, дабы Мерлин выбросил из головы старого. Тем же вечером я оплатила регистрацию на сайте знакомств, который мне когда-то порекомендовала Фиби. За восемьдесят фунтов мне пообещали пять свиданий за два месяца. Результат мало отличался от похода к риелтору с запросом пристойного кирпичного особняка с тремя спальнями в тихом районе, на который предлагают только загаженные ночлежки в полной разрухе по соседству с гомонливой скотобойней. Каждый день я просила шестифутового профессионально реализованного некурящего мужчину – и получала в ответ предложения от нетрудоустроенных никотиновых наркоманов пяти футов четырех дюймов ростом. Вскоре я крепко задумалась, отчего мне постоянно предлагают мужчин с наркозависимостью, пособием по безработице и/или тягой к строгим «госпожам». Мной овладела паника: может, только на такой калибр мужчин и может претендовать одинокая мать одесную от тридцатника?

Покончив с прополкой трансвеститов, некрофилов, славных малых со свастикой на пижамке, тайным бункером для любовных утех и точными данными, когда именно случится конец света, я усаживалась отвечать на письма. У вас есть дети? Что предпочитаете читать, делать, смотреть? Чем занимаетесь? Если человек не писал «псих-отшельник» в графе «Род занятий» налоговой декларации, я склонялась к раздумьям, стоит ли встреча того душераздирающего стыда, который готовилась пережить.

Правило интернет-знакомств простое: организовать встречу в публичном месте – так удобнее быстро слинять, если вместо эпиграфа тебе предложат что-нибудь вроде: «Глянь, это не заразное?» или «Я не просто саентолог, я еще и крем от генитальных бородавок продаю». Не упомнить, сколько раз я отлучалась припудрить нос – в другое кафе. Я никогда не встречалась ни с кем, пока не пришлют фотографию, и вот что скажу: мало кто из потенциальных Ромео хотя бы отдаленно напоминал свою паспортную карточку. На пивных этикетках я видала физиономии краше. Одно исключение – Боб, который оказался лучше своей фотографии. Боб был помельче Октавиана, но кряжист и с могучими руками, отороченными темным мехом. Его хрипловатый хохоток противоречил образу отличника, а меланхоличная физиономия источала ироническое добродушие. Наше свидание за кофе оказалось настолько успешным, что мы договорились встречаться.
Вот так я и оказалась на амбарной вечеринке.

Потенциальный отец Мерлина № 2
Стоматолог
Амбарная вечеринка была назначена в Уимблдоне. Очевидно, Уимблдон – один к одному Дикий Запад, за вычетом языка, уровня солнечной радиации, климата, духа и дресс-кода. Мой холостяк № 2, сорокалетний ортодонт по имени Боб, был родом с Дикого Запада до той же степени, до какой Дикий Запад – родина огуречных сэндвичей, чая с молоком и коронационного цыпленка. Даже в «стетсоне» и клетчатой рубашке он уместнее смотрелся бы в банке, чем в амбаре.

– Да и я-то не то чтоб ковбойка, хоть – ближние мои не дадут соврать – сама на дыбы встаю довольно часто. Ковбоев я знавала исключительно офисных – моего бывшего мужа, например.
– Как я рад, что ты сказала «бывшего», – подмигнул Боб.
Я подмигнула в ответ. Может, в ответ на такое я б и попону скинула.
– Увы, я умею только два танца, – предупредила я, – один вокруг шеста, второй – не вокруг.
– На амбарных вечеринках не нужно ничего уметь. Я танцую, а ты держишься за меня, – парировал он.
Так я и сделала – и мне все понравилось. Всякий раз, гарцуя друг мимо друга – то лицом, то наоборот, – мы продолжали словесный квикстеп.

– Амбарные пляски – такой турнир по потным шахматам, – пыхтела я, проскакивая в очередной проходке.
– Это как с несварением желудка – рефрен за рефреном, – ответил он при следующем танц-маневре.
– Равно как и музыка. Я все жду, когда уже наконец начнется мелодия, но вот, кхе, как-то нет...
– Ага, к тому же музыкант поет ртом – но через нос...
Я так давно не резвилась, что и забыла, как это здорово. К концу вечера я уже готова была метнуть лассо, примотать Боба к багажнику и приволочь добычу домой.

Но Боб, вдовец и примерный отец, пожелал сначала познакомить наших детей, а уж потом приступать ко всяким пододеяльным упражнениям. Я столько раз увиливала от этого знакомства, что Боб в конце концов явился ко мне на порог – с пиццей, бутылкой вина и двумя дочками-подростками. Трепеща, я представила Мерлина – посредством окулярного семафора умоляя его вести себя прилично.

Мерлин разместился, как сумел, в кухонном дверном проеме, несуразный, неуклюжий. Я смотрела на сына, напряженного, как бухгалтер на чаепитии в саду, с пришпаклеванной к лицу улыбкой, – он изо всех сил старался казаться нормальным, и меня затопило жалостью. Пока Боб представлял своих девочек, а потом вел милую болтовню об их школьных делах, я пронаблюдала, как Мерлин выбирает в своем «Ролодексе» выражений лица сначала «заинтересован», потом «приятно удивлен». Лучистые глаза моего сына то и дело перехватывали мой взгляд – за подтверждением, все ли он делает правильно. Мерлин смеялся шуткам Боба, и я слала ему сигналы поддержки.

После пира с пиццей я предложила Мерлину показать девочкам сад и попрыгать на батуте, а сама упала Бобу в объятия. Мне чудилось: Боб настолько хорош в постели, что спинка его кровати должна быть оборудована подушками безопасности. Но едва мои слюнные железы перешли в режим «пуск», к нам ворвались девчонки.

Мы с Бобом отскочили друг от друга, будто нас коротнуло. Дочки что-то наперебой зашептали папе. Меня прошиб пот. Тут появился Мерлин и, продолжая вечер в духе гостеприимства и нормальности, изобразил улыбку, мучительную своей искренностью.
– Все в порядке? – спросила я наконец, зная наверняка, что нет.

Младшая девочка боролась со слезами и икотой, умоляла отвезти ее домой. Теперь я уже потела сильнее Пэрис Хилтон, разгадывающей судоку.

Боб отвел меня в сторону.
– Судя по всему, – сказал он сурово, – твой сын спросил у моих дочерей, сколько им лет. Когда они сказали, что им тринадцать и пятнадцать, он заметил, что у них, наверное, уже растут груди и, раз он тоже в пубертатном возрасте, в образовательных целях ему было бы полезно на них взглянуть.

Как же я мечтала, чтобы нам доставили что-нибудь вместо пиццы – например, смертоносный «макнаггет» доктора Кеворкяна. Я глянула на Мерлина. Цветные леденцы его глаз по-летнему озаряли все вокруг весельем, не замечая никакой драмы. Я хотела рассердиться на него, но шапчонка сидела на нем под таким нелепым и трогательным углом, что меня, как всегда, окатило ожесточенным приливом нежности.

– Ну, я тебя предупреждала, что мой сын – чудак...
– Чудак – это мягко сказано. Следом он спросил, – Боб стыдливо понизил голос, – о клиторах.
Старшая дочь возмущенно перебила Боба:
– Он спросил, короткий у меня клитор или длинный? Или он у всех девочек одного размера?
– А потом, – рыдала младшая, – потом он спросил меня, девственница я или еще нет? Он сказал, что это ужас – потерять девственность и почему я не забэкапила ее на какой-нибудь диск.
– Почему женщины так стесняются, когда им говорят, что у них красивая грудь? Это же комплимент, – несмело поинтересовался мой сын в полном замешательстве. Лицо ему скрутило в муках отвращения к себе, как это бывало всегда, если он понимал, что сделал что-то не то, но понятия не имел, что именно. – Я знаю, что нельзя трогать женщин за грудь, но не понимаю почему. Меня же трогают за грудь – и ничего.

Я попыталась разъяснить – как можно быстрее и спокойнее – понятия интимности и личного пространства. Мерлин впитывал каждое слово, как заповеди Моисеевы. Большинство подростков предпочитает обсуждать термин «месячные» только применительно к уровням осадков и показателям солнечной активности. Мой сын желал знать каждый факт и цифру, до последней подробности. Я провозилась в угольном забое просветительской беседы о сексе минут пятнадцать, не меньше, и тут в дверях появилась моя мама с подносом кексов, которые она испекла для дочек Боба.

– Бабушка, почему моему пенису хочется, чтобы я его все время трогал? – спросил у нее Мерлин без всякой связи с чем бы то ни было.

– Ох, милый, – гоготнула моя матерь. – Этим вопросом женщины задаются от начала времен. Если б мы знали ответ, заинька, мы бы разрешили все проблемы на свете.

Где, где мои трусы-катапульта, когда они так нужны?
Когда Боб и его смятенные дочери откланивались, Мерлин вспомнил о хороших манерах и протянул на прощанье руку.
– Боб, – начал Мерлин, – твои дочери – очень сексуально воодушевительны. Наша встреча оказалась для меня физически вполне будоражащей. Скажи, пожалуйста, а твоему пенису хочется, чтобы ты его все время трогал?

Боб глянул на руку Мерлина с отвращением, вяло потряс ее и выскочил на улицу с такой прытью, что чуть не пробил в стене дыру в форме стоматолога. Так был романтически повержен во прах еще один бойфренд.


Стало понятно, что случайные свидания в присутствии Мерлина равносильны миссии камикадзе. К марту я была готова позвонить Папе Римскому и спросить, не нужны ли ему рекомендации по целибату. И тут мне напомнили – довольно резко и грубо, – зачем я вообще некогда пустилась на эти поиски отца-заместителя.В тот день с неба сыпала какая-то ледяная дрянь. Я приехала с работы и обнаружила сына на крыльце – он похоронно нахохлился под дождем. Я выскочила из машины, понеслась к нему, тут же заметив, что рубашка на нем порвана, а лицо в грязи. Я знала, кто преступник. Мальчишки из соседних государственных домов носили говнодавы на трехдюймовой подошве и ходили вразвалку – не столько демонстрируя физическое превосходство, сколько из-за страданий геморроидального толка. Но они были кошмаром моего сына. И немудрено – они постоянно травили его по дороге из школы домой. На этот раз они сперли его кошелек, где Мерлин хранил ключ, и вымазали ему лицо собачьим дерьмом.

– Мерлин, милый, что случилось?
Я прижала его к себе, а он сидел, весь сжавшись и онемев от ужаса.

Ярость пронзила меня насквозь. За что они над ним издевались? Что им за радость от этого? Это же равносильно измывательству над мышью.

– Они называли меня недоумком, – прошептал убитый горем Мерлин. – Они сказали, что лучше б мой отец договорился о минете. Что это означает? Я недоумок, мам?
Огромные голубые глаза утопали в слезах. Сердце у меня в груди выдало одинокое оглушительное «бум».
– Сами они недоумки! – рявкнула я.

Его лицо мучительно скривилось, он зарылся головой мне в колени. Я погладила его по щеке, стерла платком фекалии. Водила пальцем ему по ушку, утешала, пока горькие слезы не просохли.

Мать ребенка с особыми нуждами – его личный юрист, отвоевывающий его право на образование, ученый на полной ставке, оспаривающий выводы врачей и прописанные рецепты, топ-менеджер, принимающий за него решения, а также его круглосуточный телохранитель и вышибала. Отмыв Мерлина под душем и умиротворив его чашкой какао, я отправилась в соседний квартал и выловила этих малолеток, болтавшихся на заваленной мусором лестничной клетке. Точь-в-точь как в нищих кварталах Могадишу, за вычетом гламура.

– Совесть у вас есть? – потребовала я ответа своим лучшим тоном завуча.

Все равно что бросаться на Волдеморта с ножом для масла. Они заржали мне в лицо, после чего бросились врассыпную, а мне не достало прыти их догнать. Вот тогда-то я и возжелала высокого плечистого малого, который мог бы объяснить идиотам, что не нос и не два были сломлены ртом.

Придется вновь заняться интернет-знакомствами, также известными как «полагательство на добросердие праздношатающихся серийных убийц». Но тут вдруг провидение позаботилось о том, чтобы мне не пришлось опять хлопать ресницами перед очередными случайными детинами, поскольку вскоре я – буквально – налетела на Криса.

Потенциальный отец Мерлина № 3
Пилот

Я возвращалась с дублинской конференции по оценке обучаемости, устроенной большими образовательными шишками для шишек помельче вроде меня, хотя о чем я вообще говорю? В карьерном отношении проку от меня было меньше, чем моим волосам от меня как от шиньона. Но как раз в очереди к такси мой чемодан сцепился колесами с чемоданом капитана.

– Надеюсь, ваш полет прошел глаже. – Фуражечка щегольски набекрень, улыбка.
– Терпеть не могу летать. Не понимаю, зачем вы сняли с меня полную цену за сиденье, я всегда сижу на краешке. Верните мне деньги, – ответила я.

Пилот прищурился с искренним интересом. Я рассмотрела светло-карие глаза, густые изогнутые ресницы. Он рассмеялся, и мы зачирикали. Голос у Криса был глубокий и влажный, как теплая глина, скользящая между пальцев. Он совсем не походил на командира экипажа. Взъерошенные темные волосы до воротника, стройное, вытянутое тело – элегантен, как матадор. Четыре свидания спустя он предложил небольшое путешествие.

– Вануату, пожалуй, далековато, – предположил он, нежа меня мягким взглядом. – Позитано с заездом в Равелло, может?
– По-моему, волшебно, – замурлыкала я. – Но любимый пункт назначения любой девушки – уютная точка, начинается на «G».
– Знаю-знаю это место. Найти непросто, но если добрался, оно того стоит. Такие виды!

И он меня не подвел. Ни словесной игрой, ни иными. Когда, лежа в постели, мы наконец разъединились, он потрепал кружева на моем белье и назвал наши досуги «негодаванием». Крис был тонок и прям, как карандаш, но стержень у него о-го-го. И конечно, какая же это радость – меня вновь целовали и ласкали.

Через два месяца романа мы представили друг другу наших детей. Он недавно развелся, у него была четырнадцатилетняя дочь, а я на сей раз приняла меры безопасности, рассказав ему о вывертах Мерлина. Я была уверена: шестерни общения будут крутиться легче, если обо всем заранее предупредить. В конце концов, о сексе Мерлин теперь знал все. Я, однако, не осознавала, что и с просвещением можно перегнуть.

Мама приготовила свою знаменитую паэлью. Пока все остальные за кухонным столом радостно управлялись с едой, Мерлин был напряжен, как натянутая тетива. Челка застила ему глаза, как грива застенчивому пони. Крис жизнерадостно поинтересовался, скоро ли Мерлин начнет бриться, поскольку он уже подросток, и, раз в доме нет мужчины, не преподать ли ему пару уроков через годик-другой? У меня внутри все расцвело: это же почти обещание помолвки. Я озарила улыбкой своего кавалера, потом глянула на Мерлина и пошевелила бровями в знак поддержки.

– Я, признаться, не понимаю, в чем смысл бритья, – выдал наконец Мерлин. – Они же опять отрастут. Волосы на теле вообще очень странная штука.

У меня под мышками защекотало от пота. Я вдруг услышала, как в такт беседе уже тикает бомба замедленного действия.
– Я смотрел на маму в ванной и думал: «А есть ли там пиписька? Вот правда? Под всеми этими волосами?»

Гробовое молчание спикировало на нас и скогтило стол. Юная Крисова дочка пожирала глазами моего тринадцатилетнего сына с изумленным ужасом. Какая там Пэрис Хилтон и судоку! Я теперь потела сильнее Джорджа Буша за скрэбблом. Мерлин просиял – он улыбался мне блаженно, убежденный, что на сей раз я буду гордиться его успехами в светскости.

– Кому еще салата? – пискнула я, размазывая по лицу улыбку и телепатически заклиная Мерлина заткнуться.
– Я прочел все книги, которые мама мне дала. – Мой сын настаивал на беседе с неумолимым рвением, и слова его врезались в прочие негромкие разговоры вокруг, сталкивались, давили друг друга, рикошетили от стен. – Но у меня по-прежнему масса вопросов. Например, собаки умеют «по-человечьи»?

Ему никто не ответил. Мерлин же продолжал, хотя даже ему стало неуютно от общего молчания:
– Я уже знаю, что у девочек волосы сначала вырастают на половых губах и только потом укрывают лобковый треугольник, а затем – бедра. Волосы на лобке смягчают трение.

Резкий тычок локтем под ребра – принятый во всем мире сигнал сменить тему. Но не для моего сына. Он только спросил растерянно:
– Зачем ты меня тычешь в бок, мам? Я сообщаю верную информацию.

Разволновавшись, он заговорил еще быстрее. Так конькобежец на истончившемся льду ускоряется, чтобы не утонуть.
– Я бы хотел сделать важное объявление, – сообщил он официальным тоном.

Про себя я взвыла, а вслух вполне резко предложила ему доесть поскорее, чтобы мы все могли перейти к десерту.
– У меня поллюции! – победно воскликнул мой сын, воодушевленный этим открытием не меньше лабрадора в мясной лавке.
Перед глазами заплясали черные точки. До меня дошло, сколько иронии было в моих усилиях и потраченных на логопедов средствах: более всего на свете я возжелала для своего сына немоты.

– Мерлин, – пролепетала моя мама, – тебе не кажется, что это очень личная информация? Такие вещи стоит держать при себе, нет?
Мерлин возмущенно посмотрел на нее:
– Ты же моя бабушка. Ты же должна хотеть знать обо мне все?

Слова Мерлина повисли в воздухе, как след от самолета. Оставалось только ждать, когда их развеет ветром. Тишину нарушила дочь Криса: скроив лицо отравленной улитки, она вылетела вон, к их машине. Мерлин, старательно изображая дружелюбие, включил свою самую высоковольтную улыбку – ею можно было прожечь четыре слоя кожи на любом лице. Но в глазах плескалась болезненная беспомощность. Он желал покаяться за совершенную по неведению ошибку, но не мог – не понимал, в чем она заключалась. И вновь мое сердце метнулось к нему.

Уходя, Крис осторожно похлопал моего сына по спине, словно опасаясь, что эта экзотическая зверушка может оттяпать ему пальцы.
– Я тебе позвоню, – сказал мне он. Но вскоре ушел в беспосадочный полет.
Вообще-то я не хочу, чтобы сложилось впечатление, будто все это время длилась эдакая непрерывная секс-олимпиада. Когда Мерлин пошел в седьмой класс, я уже списала себя на берег одинокой бессексуальной жизни амебы – или любого другого одноклеточного организма. Лэмбет за шестнадцать лет нашего обитания заметно изменился. Площадь по соседству заполонили мамашки, увлеченные йогалатесом и домашним хлебопечением. Они носили кольца на ногах – с зодиакальной символикой, разумеется, – и покупали чудесные деревянные игрушки с обучающим воздействием, которые так нравятся деткам… видимо, деткам с географическими или плодово-ягодными наименованиями. Наш дом, «восторг реставратора», так и остался не отреставрированным. Все постройки в округе претерпели архитектурное омоложение, моя же смотрелась на их фоне еще потрепаннее и обтерханнее. Но только не изнутри. Когда-то я думала, что дамы, утверждающие, будто их штырит от домашних дел, просто моющей жидкости нанюхались, но в последние несколько лет я стала одержима чистотой. Сестра сказала, что это явно мой способ ощутить власть над хаосом в моей жизни, которая и впрямь прирастала бардаком все сильнее. На Мерлиновы истерики соседи продолжали вежливо не реагировать, но поглядывали на него так, будто он только что выиграл право представлять планету в номинации «Межгалактический Чужой с Приветом». Я всем объясняла, что Аспергер не заразен, но родители этих Кассий, Киприн и Индиян все равно как-то не ощущали нашей принадлежности к их миру гастропабов[54] и вибротренажеров.

К тому же на нашей площади я была единственной матерью, чей ребенок не ходил в частную школу. Местные образовательные чиновники распределяют детей в государственные школы по случайному, глубоко загадочному принципу. Эти бюрократы сами, очевидно, учились в Школе Здравого Смысла и Логики им. Бешеного Пса Каддафи – они отвергли мое предложение поместить Мерлина в ту школу, где преподавала я сама. Так я могла бы защищать его, не сходя с места. В начале каждого учебного года я снова и снова пыталась выбить для Мерлина место в спецшколе, что подразумевало ежегодный визит в кабинет Ла–и – на ритуальное бичевание, пост, принесение девственниц в жертву и т.д. Но постепенно пришлось смириться с тем, что скорее в амишской деревне откроется стрип-бар, чем Мерлин получит обещанное место. Можно было бы судиться с нашей местной образовательной бюрократией за неисполнение Мерлинова постановления, но мне бы это обошлось в 25 000 фунтов на адвоката и еще в 20 000 за все необходимые справки и медосмотры. Или надо было занимать еще одну бесконечную очередь, на сей раз – за юридической поддержкой. А некоторые говорят, что, мол, не все одной мне!

Средняя школа Мерлина оказалась еще хуже начальной. Жилистые бледные юнцы в его классе стригли волосы до щетины и были мускулисты, как бойцовые собаки с глазами-бритвами. Мерлин оказался для них лакомее некуда. Газеты бурлили статьями об увеличении численности заключенных в лондонских тюрьмах. Я почти уверена – все они вышли некогда из средней школы моего сына. Из местных происходило столько уголовников и головорезов, что «Холлмарку» стоило бы выпускать отдельную линию открыток исключительно для продаж в нашем районе – с подписями вроде «Чтоб вся жизнь была ходка», «Чотких апелляций» или «Верхних тебе нар!».

Когда Мерлина вторично сунули головой в унитаз, я записалась на встречу с очередным тамошним директором. Я питала надежды, что он будет участливее и деятельнее двух или трех предыдущих, однако отправились мы с Мерлином к директору, как осужденные на казнь.
– Это все экзамен, да, мам? – удрученно спросил меня Мерлин. – Ты ставишь мне оценки от одного до десяти, да? Ну, чтоб проверить, гожусь ли я в нормальные.

Когда новый директор сплел пальцы домиком, сразу стало понятно, что надежды нет никакой. Домикоплетельщики обычно – директоры-недоделки. Пока он бубнил, что у него недостаточно доказательств, чтобы наказывать провинившихся, я смотрела на своего живого, необычайного сына и мечтала только об одном – укрыть его от мира.

– У меня так и крутится в голове то, что те хулиганы мне сказали, – доверился мне Мерлин, когда мы вернулись домой. – Что я размазня, кретин и недоумок. Тело устроено так, чтобы выташнивать все загрязненное. Почему мозг не умеет тошнить, мам?
Тут не сила мозга нужна, а просто сила. И я не сходя с места решила, что найду, мать ее, эту силу любой ценой: через Интернет, вслепую – да хоть на улице, если потребуется.

Потенциальный отец Мерлина № 4
Садовник

Хэкни – не самый богатый район, но местные мужчины куда проворнее за компьютером, чем с бензопилой наперевес. За абсурдно разумные деньги Джанго стриг деревья, чистил ливневые стоки от листьев, истреблял крыс. Теперь он время от времени помогал и Фиби.

– Он тебе понравится, – воодушевленно заявила она. – Он из Байи – из Бразилии. Мачо, но чувствительный. Его бывшая девушка говорила мне, что часто он даже плакал во время секса.
– Ну да, перечный газ действует так же, – фыркнула я.

Клиенты Джанго устраивали ему в местном пабе небольшую вечеринку-сюрприз – в честь его натурализации в стране. Бар назывался «Ножки королевы».
– Жду, когда королева раздвинет ножки, там и выпьем, – по-своему отрекомендовал мне заведение Дэнни, муж Фиби.
Я решила заглянуть, не ожидая ничего хорошего. В таких барах даже вода разбавленная. Я вошла с таким видом, будто уже собралась уходить.

– Англичане не делают ничего спонтанного без предупреждения, поэтому сюрприз-вечеринка для меня полный сюрприз, – сказала я Джанго, когда сестра нас представила.

Экзотическое имя соответствовало экзотическому экстерьеру – черные глаза, шелковая кожа, темная, как импортный швейцарский шоколад, необузданные волосы, как у горгоны Медузы, могучее тело и каждый бицепс как целый Арнольд Шварценеггер.

Ослепительный полумесяц улыбки ослепительностью уступал только сексу: своим пылом Джанго чуть не спалил мне волосы на лобке. Помимо этого, ничего общего у нас с ним и не было. Я предпочитала покорять пространства под крышей – галереи, театры, рестораны; Джанго же тянуло на свежий воздух – к каякам, каноэ и скалолазанию.

– Видишь ли, я же англичанка. Я немногим подвижнее горшка с цветком или пожарного гидранта, – убеждала его я.
Джанго запрокидывал голову и хохотал почти над всем, что я говорила, – и так это было убедительно, что очень скоро я взялась ходить на каяках и каноэ, а также скалолазать. Но самое главное – ему нравился Мерлин. Даже после того, как мы заехали к Джанго домой в Хэкни и прямо с порога Мерлин осведомился, в каком туалете ему можно покакать.

Но сыновья Джанго не разделяли отцовского великодушия. Двое здоровенных, нескладных, бывалых пацанов, увешанных цацками, посасывали колу и настороженно разглядывали Мерлина. Пока мы в кухне ели чоризо[56] и свежую рыбу, у меня от беспокойства руки ходили ходуном. Мерлин тоже дергался и выстукивал лихорадочные барабанные соло ножом и вилкой. Чувства у него на лице сменяли друг друга, словно бегущие по небу облака. Каждый час каждого дня для Мерлина – движение по канату с шестом. Расслабляться нельзя, иначе упадешь. Мое вечное недовольство вынуждало его непрерывно бдеть над тем, что он произносит вслух.

– Я уверен, сегодня вечером я буду безупречен в своих проявлениях, – сказал он мне отважно, пока мы ехали к Джанго, но затем проницательно добавил: – Единственное неудобство быстрой речи заключается в том, что иногда можешь сказать что-то необдуманное.

И вот сейчас я наблюдала, как мой сын выбрал широкую улыбку из репертуара выражений лица и, отчаянно желая мне угодить, попробовал сострить:
– Так откуда вы сами будете? Из Африки?
– Хэкни, – ответили мальчишки с мощным кокни[57] в голосах и подозрительно сощурились.
– Нет-нет, – поправил их Мерлин, – вы, должно быть, из Африки. Вам приходилось играть Отелло? – спросил он. – Я когда-то думал, что все чернокожие – Отелло.

Пацаны окаменели. Смущенный, однако настроенный вести себя социально-приемлемо, Мерлин улыбнулся так, будто ему только что вкололи B12.
– У вас отличные грудные мышцы, – заметил он, после чего перегнулся через стол и пощупал бицепсы шестнадцатилетки, оценивающе охая и ахая. – Будь я геем, ты бы показался мне очень привлекательным – с такой исключительной мускулатурой.

И вот тогда-то младшенький засветил Мерлину так, что мы просидели три часа в травмопункте с диагнозом «хроническое назальное кровотечение». Я всерьез обдумывала эмиграцию в Исландию, а прекрасный садовник Джанго предпочел разбрасывать семя на иных пажитях.

За три года катастрофических свиданий я поняла одно: если Купидон одну дверь закрывает, другой он шваркает. Кто знал, что Аспергер передается половым путем? Но так оно и есть – судя по тому, как заклинивало моих мужчин от одного вида Мерлина. Я даже не утруждалась покупать презервативы целой пачкой – пустой расход резины. Лишь мама моя не сдавалась. На мое сорокалетие она купила мне членство в галерее Тейт.

– Я знаю многих женщин, которые таскаются по галереям в поисках мужчин. Каждый мужчина, коллекционирующий старых мастеров, собирает и юных мастериц, – наставляла она.
– Мам, мужчины, которых можно найти в музеях, там живут – экспонатами.

Да и кроме того, всю мою жизнь теперь поглотило восхитительное хобби – образование моего сына. Начальная школа была достаточно буйной, но средняя вела себя совсем уж как взбесившийся бык. Через день поступали записки и звонки – Мерлина ругали за непослушание. Недавно к списку хулиганств добавилось его объяснение, почему он всегда опаздывает. Ему, дескать, нравится полежать утром в постели и поиграться с пенисом.

«А вам разве нет?» – как бы между прочим спросил он директора, у которого даже трусы застегнуты на все пуговицы, и за этот вопрос Мерлина три раза оставили после уроков. В самолете я бы уже нацепила спасательный жилет.

В глазах моего сына обжилась потерянность. Он спрятался за привычную пелену печальной отверженности.
– Мой отец разлюбил меня, потому что я непослушный? – спросил Мерлин однажды вечером, когда я забрала его с шестой карательной продленки подряд. – Ему повезло, что он от меня избавился, да?
– Любому человеку повезло бы, если б ты был его сыном, – уверила его я.

И вновь я вышла на охоту, вооруженная багром, сетью и дротиками со снотворным – в поисках отцовской фигуры для моего сбитого с толку сына. Первая остановка будет у водопоя городских джунглей – в галерее, ровно как советовала мама. О триумф надежды над искушенностью! Я вновь начала встречаться. От мохито до финито пройдет две недели.

Потенциальный отец Мерлина № 5
Режиссер

Деннис оказался потрясающе хорош собой – в историческом смысле слова: как высеченная из камня статуя, – но ничто в его облике не указывало на необходимость реставрации членов. Да, он был постарше, но в нем виделись надежная громоздкость и вес. Деннис подобрался ко мне тихо и осторожно и с добродушным любопытством уставился на картину, которую я обозревала.

– По моему опыту, если для того, чтобы понять нарисованное, приходится вставать на голову, – это современное искусство. Как вам Тулуз-Лотрек?
– Оба очень нравятся, – ответила я. Он улыбнулся, и я его узнала – по хичкоковским эпизодическим ролям в фильмах, которые он сам же и ставил. – И как, приходилось вам себя домогаться, чтобы получать эти роли? – уточнила я.

Он рассмеялся. Я дала ему «зеленый свет».

За ужином мы обменялись основными сведениями – любимый писатель, нелюбимое слово, какую бы профессию выбрали, если не ту, которой владеем, отношение к детям. (Ответы: Эмили Бронте, «плодовитый», оперный певец, обожает детей.) Через пару дней я уже оказалась в его залитой светом квартире с видом на Темзу. Поднесла к губам хрустальный бокал с шампанским и почувствовала себя возбужденной, совсем как шепотливые пузырьки в игристом. Ну, он не идеал, конечно; предпочитает странные, никому не известные фильмы с субтитрами – об одноногих альбиносах-трансвеститах в поисках смысла жизни. Я подтрунивала над его страстью все сразу снимать. Но оказалось, что у него есть иные страсти. Деннис особенно тяготел к трудноописуемому французскому приспособлению с перьями, которое явно спроектировали не пыль сметать. Но как ни крути, доложила я сестре, в бондаже есть свои плюсы: можно связать мужчину и получить всю власть над пультом от телевизора.

– У нас крепкая привязанность – с подвешиванием, – каламбурила я.

Мы посмеивались над путаницей в его графике приема виагры – то он принимал ее слишком рано и страдал от приапизма в разгар оперного действа, то слишком поздно, после чего носился с пенисом наперевес до самого завтрака. Но обе соглашались, что, мол, пока в удовольствие – пусть будет.

Широта Деннисовых сексуальных пристрастий и возбуждала, и отвращала меня. Но меня тянуло исследовать их доскональнее. Однако мои эксперименты с костюмами медсестры, резиновыми кошачьими облачениями и привязыванием к гостиничной кровати поясами от банных халатов и одновременными съемками всего этого на видео («Не беспокойся. Тут как с остальными моими фильмами: никто не увидит») быстро закончились. И не надо быть Эйнштейном, чтобы понять, благодаря кому.

– Я слышал, как мама говорила своей сестре, что вам за шестьдесят и, похоже, всегда столько было, – выпалил Мерлин, когда они случайно столкнулись в дверях прежде, чем я успела предупредить обоих. – Что это значит? Сколько вам на самом деле лет? Вы были живы во времена правления Генриха VIII?

Не обращая внимания на мои отчаянные попытки перебить его, закатывания глаз и знаки руками, Мерлин, довольный собственной находчивостью, продолжил попугайски повторять наш с Фиби разговор:

– Тетю Фиби беспокоит ваша с мамой разница в возрасте. Она говорит, что импотенцией мать-природа говорит нам: «Прощай, кукиш в кармане». Я не понимаю, о чем речь, а они ржали, как гиены… А гиены правда ржут? Или только прикидываются, что поняли шутку?
Самоуважение? Без него из дома ни шагу. Если бы только оно продавалось в баллончиках, я бы сразу выдала Деннису сколько нужно – взамен утраченного. В удалом Деннисе харизмы вдруг осталось, как в просроченном пакетике супа.

Финальных титров я дожидаться не стала.


Когда мы с Деннисом расстались, Мерлин в полной растерянности заламывал руки. Казнил себя снова и снова: «Я не должен говорить то, что я думаю, не подумав!» Но у меня не осталось иллюзий. Шансы найти замену отцу для моего сына представлялись довольно ничтожными. Мысль знакомить Мерлина с кем бы то ни было наполняла меня ужасом. Как проверять, полон ли бензобак, светя себе спичкой.

Когда сыну исполнилось пятнадцать, я смирилась с фактом, что отсюда и далее будем лишь Мерлин и я.
– Что ж, – говорила я всем интересующимся, – я пробовала интернет-знакомства, случайные знакомства, знакомства вслепую и палеонтологические ознакомления, но обнаружила, что нет никого надежнее вибратора. Мое новое кредо: «Протяни руку и коснись себя».

Вы спросите, вероятно, отчего я не удалилась в какую-нибудь пещеру и не занялась резьбой по дереву? Или не подалась в монастырь – переписывать святцы при свечке? Потому что Мерлин начал задавать все больше вопросов о своем отце.

– Ему нравится марципан? Он мужчина с мужскими замашками? Он офисный ковбой или космический?

Примерно тогда же его сильно избили по дороге из школы. Когда полиция почти не проявила интереса – люди с особыми нуждами регулярно оказываются под ударом, сообщил мне констебль, таковы издержки инвалидности, – я поняла, что придется пережить еще один наплыв чудовищных интернет-встреч. Обычно для фиаско хватало пары глотков первого совместного капучино: примерно тогда мой потенциальный партнер сообщал, что имеет привычку носить трусы с надписью «Родина Биг-Бена», принес на встречу банку кокосового лубриканта, мается газами или склонен висеть вниз головой нагишом в инверсионной обуви.

– У тебя слишком завышена планка, – вздыхала сестра из-за моего плеча, наблюдая, как я на сайте знакомств отфутболиваю одного мужчину за другим.
– Да, – вторила ей мама. – Хочешь остаться старой девой – ищи идеал.
– Я не ищу идеала. В данный момент я ищу любое двуногое, у которого еще сохранились свои зубы и немного волос, а также нет психопатических наклонностей.

Если честно, я, конечно, старалась не только ради блага Мерлина. Моя сексуальная неудовлетворенность стала такой запущенной, что я сама себе производила полный досмотр с раздеванием. С моей правой руки уже нельзя было, кажется, снять отпечатки. Но всякий раз мой сын, сам того не желая, разрушал любой роман.

У моего гинеколога, когда тот выглянул из кабинета и позвал меня, чтобы взять цервикальный мазок, Мерлин спросил: «Мама говорит, что вы пихабельны. Это как?» Священнику, лишенному духовного сана за непочтительность, Мерлин сообщил: «Мама говорила бабушке, что страшится дня, когда вы предложите ей миссионерскую позицию, то есть она ляжет на спину, а вы отвалите в Китай… Что такое тогда «миссионерская позиция»?»

Потом на ужине мой сын с мультяшной неотвратимостью спросил моего нового застенчивого бойфренда-акупунктурщика, какой цвет волос он указывает в водительских документах, коль скоро он лысый? Далее последовал вопрос, не замечал ли наш гость ранее, что его подбородок похож на перевернутую мошонку?

Что ответил акупунктурщик? «Вот тебе два аппликатора, а утром не звони мне».
– Ты никогда не задумывался, что можно вообще ничего не говорить, а, Мерлин? – спрашивала я снова и снова, в отчаянии хватаясь за голову. – Мне кажется, стоит рассмотреть такой вариант.


Но через полтора месяца, после того как я провела шесть субботних вечеров подряд дома, я почувствовала, как мной завладевает паралич уныния. За заплаканным окном умирал дождливый день. Вечер утекал сквозь пальцы, а с ним – и мое терпение. Мерлин стал завзятым прогульщиком. Он устал от бесконечных попыток расшифровать язык мира, расточая недругам фальшивые улыбки. Я тоже устала – от попыток обстругать его под мир, для которого он не был заточен.

И, как обычно, моей маме было что сказать.
– Ради чего я бросила свои приключения, если тебе неймется стать трапписткой? – спросила она. – Чего ты вообще хочешь, Люси?
– Я все хочу, мама, – и чтоб это все спрыснули трюфельным маслом и посыпали икрой. Но так же не будет, верно? Не так-то просто найти того, кто захочет разделить с тобой жизнь, когда ты циничная, озлобленная, замордованная разведенка с особым ребенком, которая лелеет желание изувечить всех мужчин на планете.

Ну, не всех. Я тогда еще не встретила Адама.
Последний потенциальный отец Мерлина
Инструктор по теннису

Вероятность созерцания вас шикарным мужчиной прямо пропорциональна степени идиотизма того, чем вы в данный момент заняты. Знаю по собственному опыту. Я пыталась продемонстрировать визжащему Мерлину, что битье рукой по голове не вызывает рак мозга (колотя себя рукой по голове), а обход автомобиля с определенной стороны не приносит ни удачи, ни беды (обходя автомобиль по часовой и против часовой стрелки, с нарастающей скоростью, продолжая лупить себя рукой по голове), – и тут заметила Адама: он наблюдал за мной с парковки спорткомплекса, опершись о дерево.

У Адама из-за плеча торчала теннисная ракетка. Он вел тренировки в местном спорткомплексе и Мерлина встречал не раз, поэтому Мерлиновы истерики его нимало не смущали. За тридцатник, мускулистый, борцовское рукопожатие, но элегантный до того, что с удобством разместился бы и в смокинге тангеро. От подобной красоты ожидаешь высокомерия, но этот морок тут же развеялся: Адам был смешлив и кипуч. Он был настолько забавен и оживлен, что уже через пару встреч за утренним кофе я почувствовала, как мое внимание концентрируется лишь на нем. Так подсолнух поворачивается за солнцем.

– Он мне нравится. Не знаю почему. Как это ни банально, с ним я как куст, который только что полили, – сообщила я сестре с мамой.
Адам нравился мне настолько, что я позволила себя уговорить на то, чего терпеть не могу. На поход с палаткой, к примеру.
– Поход? За город? Загород содержит огромные количества природы, верно? – Я содрогнулась.
– Я подумал, Мерлину может понравиться.

Адам был первым мужчиной, пожелавшим компании Мерлина. Поэтому я смирилась с комарами размером с борцов сумо и подножным кормом – то есть полусырыми внутренностями сбитых на дороге животных, сдобренными жуками размером со скаковую лошадь. Если бы Адам предложил мне бутерброд с плутонием, меня бы это покоробило до глубины души, но он так мне нравился, что даже угроза мучительной смерти от сальмонеллеза не могла омрачить наших планов. У Адама были родинки по всей спине – как звездчатые кляксы, но я любила их все до единой. Это созвездие я регулярно покрывала поцелуями.

Голова моя покоилась на его широкой теплой груди, меня всю омывал неровный свет костра и баюкали корнуоллские волны, мерно бившиеся о прибрежные камни; удовлетворенность растекалась у меня в крови. Тогда-то я и сообщила Адаму, что он – Мой Единственный.

Поскольку долгоиграющая девушка Адама оказалась клинической врушкой и сексуальной клептоманкой, переспавшей со всеми его близкими друзьями, такой манифест моногамности произвел на него сильное впечатление.

– Мерлин! – Адам приобнял моего сына. – Твоя мама говорит, что я единственный мужчина в ее жизни. Помимо тебя, конечно.
Мерлин, жаривший на костре зефир, смешался и заморгал знаменитыми голубыми глазами.

– Ну, говоря строго, это не совсем так.

И, прежде чем я успела его остановить, Мерлин с компьютерной точностью перечислил имена всех моих мужчин – вместе с датами встреч и протяженностью отношений. За последние пять лет.

– 2006 год, с 22 по 26 мая, Октавиан, игрок в поло. Доктор Амор покинул двор, когда Октавиан обнаружил, сколько на самом деле маме лет. Боб, стоматолог, с 3 марта по 20 апреля 2007 года. Отношения накрылись медным тазом из-за его ханжества. То же и с летчиком Крисом – с 22 июня по 1 сентября 2008 года.

– Мерлин! Довольно, милый, ладно?
Но тот балаболил с усердием, достойным кролика-«энерджайзера» на метамфетаминах:
– Далее – садовник Джанго, бразилец, с 6 февраля по 10 июня 2009 года. Отношения завершились домашним насилием с последующей госпитализацией.

– Мерлин, остановись! – Мой протест, однако, имел то же воздействие, что перышко на пути у пятибалльного урагана.
– Деннис, режиссер, с 3 января по 18 февраля 2010 года. Не смог продержаться по причине надвигающейся дряхлости и импотенции. С 29 июля, вторник, в маминой жизни наметились многообещающие отношения с доктором Курейши, однако были прерваны, после того как мама объявила, что доктор «пихабелен», то есть он ей нужен сугубо для секса...

Ученые умы утверждают, что беседа – забытое людьми искусство. Тщетно пытаясь заткнуть собственного ребенка жестами и ужимками из репертуара Марселя Марсо, я более всего мечтала, чтобы о нем и не вспоминали. Но Мерлин продолжал тарахтеть как чокнутая печатная машинка, выщелкивая стаккато имен и дат. Свое бравурное выступление он завершил, едва не лопаясь от гордости:

– 2011 год являет собой ассорти из знакомств на одну ночь и разбитых сердец, включая священника-расстригу, полицейского, психиатра, поэта, слесаря, акупунктурщика, и завершается пока тобой, с 6 марта 2011 года по сей день, 28 апреля 2011 года. Но одно можно сказать точно: в маминой биографии ты – любимый партнер.

Я изобразила смех, безобразно фальшивя.
– Ой, Мерлин, вечно ты преувеличиваешь...
В животе у меня бурлило, в голове стучало.

Адам забрал плечо из-под моей головы, и она упала на одеяло. Теплоту он тоже забрал.
– Мерлин никогда не перевирает ни факта, – сказал он и резко встал на ноги. – Ты сказала мне, что не встречалась с мужчинами с тех пор, как тебя оставил муж. Ты мне соврала.
– Мама говорит, что врать можно. Она говорит, что врать – хорошо.
– Нет, милый, я это формулировала иначе...
– Мерлин не умеет врать, – сообщил Адам. Глаза у него сузились в щелочки, губы сжались.
– Адам… – начала было я, но голос выдал печаль поражения.
Мужчина, в которого я вполне могла бы влюбиться, театрально содрогнулся, как ребенок, которому насильно скармливают брюссельскую капусту. Кажется, мы нащупали теневую сторону походов на природу: после ссоры невозможно демонстративно удалиться. Клапаном палатки не шваркнешь.

Я изо всех сил постаралась сгладить ситуацию, но на следующий день Адам целовал меня на прощанье на вокзале Пэддингтон со всем пылом древесного ленивца, выковыривающего из коры остатки увядшего мха.
Подпрыгивая на сиденье такси по дороге домой, Мерлин – в блаженном неведении, какой невообразимый бедлам учинил, – воскликнул:
– Отличные получились выходные, а?

Меня вдруг одолела жестокая усталость, какая со мной случается только в разговорах с сыном. Мне вдруг показалось, что у меня сейчас отсохнут уши и отвалится рот.
– Ох, Мерлин, – ответила я в стиле пост мортем. – Ну зачем ты вывалил все эти имена и даты? Это же личная информация. Ты отпугнул Адама. Он теперь думает, что я вертихвостка. Чего там, зови меня «Эй, Шлюха»! Из-за тебя он уже не вернется!

Мерлин, все еще не понимая, что такого натворил, но сознавая, что я сильно огорчена, стиснул мне плечо, как лодочный руль в бурном море. Не в силах постичь причину моего гнева, он набросился на себя:
– Я знаю, ты бы хотела, чтоб у тебя не было ребенка! Наверняка жалеешь теперь! Зачем ты родила меня таким? Я урод! Я не умею делать то, что другие дети умеют. Меня это бесит! Ненавижу сам себя!

Мерлин весь подался ко мне – лицо серьезное и напрочь растерянное.
– Зачем ты родила меня с этой болезнью? Это ты виновата! У меня когда-нибудь будет девушка? Никогда, да? – безутешно причитал он. – Почему я ненормальный? Ненавижу этого Аспергера. Ненавижу, ненавижу, ненавижу!!!
– Тш-ш-ш.

Я обняла его покрепче, костеря себя за несдержанность. Глубокая печаль сошла на нас – мягкая и всепроникающая, как дождь в Ирландии. Одинокая мать за сорок, я уже не ждала приглашений кинуть в сумку смену белья и отправиться на частном самолете в тропический уголок с наследником престола. Или сымпровизировать что-нибудь на парижском подиуме, одевшись в «Прада». Или поучаствовать в необременительном рестлинге в желе с Брэдом Питтом, после чего добраться у него на закорках до его пентхауса и там бурно отдаться ему в джакузи. Но хоть иногда мужским обществом я бы не пренебрегла. С усталым вздохом я смирилась с тем, что и этого никогда уже не случится.

Четыре года свиданий и клятых надежд – это, видимо, для укрепления характера. Но если бы мне характера недоставало, я бы отправилась с Корпусом мира сажать рис или спланировала бы свержение Ахмадинежада или Мугабе. Да и кроме того, у Мерлина вполне хватало характера на весь дом.

Но как раз когда я уже собралась выяснить, можно ли мне засунуть сына обратно в автомат по продаже презервативов и потребовать компенсации, я нашла на подушке открытку следующего содержания:

Дорогая прославленная мама,

Я при очень рад пользоваться преимуществом бытия твоим сыном и надеюсь что это продолжится в том же качественном ключе. Было большим удовлетворением находиться в твоем обществе все эти безупречные 15 лет. Любой 15-летний из мне знакомых убил бы за то чтобы у него была такая мама и поэтому я стараюсь упиваться каждым мгновением что мы проводим вместе. Ты всегда была мне вдохновением как мама и как остроумная увлеченная харизматичная богиня. Ты интеллектуальный титан и я от тебя без ума. Я считаю что в тебе очень много фасона практически во всем. Ты вынашиваешь модную одежду и в ней смотришься примерно на 30. В моих глазах у тебя исключительное телосложение и шикарная цветастая и экстравагантная личность. Ты моя избранная женщина из всех какие топчут землю и я думаю что ты творческий самовыраженный и искусный гений. Ты потрясная.
От твоего остроумного и временами захватывающего сына Мерлина с любовью.

В тот день и час, на том самом сайте знакомств, где меня зарегистрировали четыре года назад мои сестра и мать, я повесила объявление:

НА ЗЕМЛЮ СКОРО ПРИБУДУТ
ИНОПЛАНЕТЯНЕ.
ИХ МИССИЯ – ПОХИТИТЬ ВСЕХ
СИМПАТИЧНЫХ И ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫХ.
ВАМ НИЧЕГО НЕ УГРОЖАЕТ,
А Я ПРОЩАЮСЬ С ВАМИ.

Отныне и всегда будем лишь Мерлин и я.

2344
Нет комментариев. Ваш будет первым!